— ваши дела, они меня не касаются. Расписки — вот они, на них и ваша подпись есть. Где вы средства возьмете — ваша забота. Или вы хотите, чтобы я публично долг потребовал? Чтобы весь уезд узнал, что вы и ваша тетушка у купца деньги занимали, потому что ни один сосед вам в долг уже не давал?
Он подвинул ко мне бумаги.
— Вот что вам следует сейчас изучить. Внимательно. И вот это. — Он извлек из-за кафтана и припечатал ладонью на столе еще один лист. — Я посчитал все за вас. Проверьте. И не лезьте в мои торговые дела.
— Захар Харитонович, Захар Харитонович… — Теперь я скопировала его притворно-участливый тон. — А говорили: не чужие люди…
— Вы сами отвергли мою помощь, Глафира Андреевна. Я к вам со всей душой, а взамен благодарности — одни подозрения и оскорбления.
Я всплеснула руками.
— Не понимаю вас, Захар Харитонович, совсем не понимаю. Говорите — со всей душой, и тут же — не лезьте не в свое дело. Что ж там за тайны у вас такие? Если ум у меня девичий, то я и не пойму ничего, и тайны ваши тайнами останутся. Неужто вы боитесь, что я могу стать вам конкуренткой? Вам, купцу первой гильдии?
Кошкин расхохотался — и впервые за все время мне показалось, что сейчас он искренен. Его в самом деле рассмешила мысль, будто я могу стать ему конкуренткой.
Я позволила ему отсмеяться и подалась вперед, положив ладони на стол.
— А может быть, вы опасаетесь, что я обнаружу, будто никаких товаров не было? Что деньги на самом деле предназначались не тетушке, а, скажем… неким уважаемым лицам? Разрешение удочерения фамильного имени и герба — вещь редкая, крайне редкая. А тут такая честь захудалому роду Верховских? Тетушка наверняка была очень благодарна за подобную услугу и готова была платить любую цену.
Смех Кошкина сменился бульканьем. Лицо его стало сизым, потом налилось багровым, и я испугалась, что его хватит инсульт прямо сейчас.
— Что вы несете? — просипел он.
— Теоретизирую, Захар Харитонович, исключительно теоретизирую. — Мой голос звучал беззаботно, словно я обсуждала погоду с такой же барышней. — Тетушка очень беспокоилась о том, что род Верховских, считай, пресекся. Опять же, мы, дворяне, в гордыне своей полагаем, будто многие хотят любой ценой получить сие достойное звание. Можно даже и на опозоренной девице жениться. Ради того, чтобы землями торговать и барыш с этого иметь такой, который конкурентам и не снился.
Кошкин потер грудь, хватая ртом воздух. Варенька прикрыла рот рукой, вытаращившись на меня. Нелидов замер. А Стрельцов смотрел на меня с такой смесью восхищения и ужаса, словно я собственноручно воткнула кинжал в сердце купца.
Кошкин взял себя в руки.
— Ах, Глафира Андреевна, видать, поторопился Иван Михайлович, когда вам дееспособность вернул. Правду говорят: когда Господь хочет наказать, он лишает разума. — Он сокрушенно покачал головой. — Однако теории теориями, а денежки счет любят. И долги надо платить. — Он положил руку на кипу расписок, словно только они одни и имели значение.
Ответить я не успела. Стрельцов поднялся из кресла одним легким, гибким движением.
— Глафира Андреевна, вы позволите?
Не дожидаясь моего разрешения, он начал перебирать бумаги.
— Интересные расписки, очень интересные. — Стрельцов посмотрел на меня поверх края листа. — Ваша тетушка была чудо как щедра с вами, Глафира Андреевна, нечасто встретишь такую опекуншу. Шуба соболья, крытая бархатом. Наверняка вы в ней выглядите как родственница императрицы.
В его голосе прозвучало искреннее восхищение, так что я зарделась, хоть и сознавала, что все это лишь хорошая игра. Осталось только понять, на чьей стороне он играет.
— Ботинки зимние на меху. Валенки. Кровать красного дерева с золотой инкрустацией работы лангедойльского мебельщика Шарля Персье. Видит бог, когда я обыскивал ваш дом, не заметил в нем такой дорогой мебели, должно быть, ее не успели привезти?
Я пожала плечами. Стрельцов заглянул в расписку, будто сверяя даты.
— Год прошел, впрочем, такой известный мастер может позволить себе не торопиться. Три сахарные головы и цыбик чая. Платье бальное к новому сезону.
Он опустил эти листки на край стола.
— Какая трогательная забота о нуждах подопечной. За такие траты дворянская опека если и пожурит, то немного. Попеняет на излишнюю расточительность, не более. Не пристало ведь сироте ходить в тетушкиных обносках и спать на рассыхающемся топчане.
Я опять вспыхнула, теперь от возмущения. Вовсе незачем тыкать меня в лицо моей бедностью, как тыкают щенка в лужу. Я в чужих долгах не виновата!
— Итого… — Стрельцов возвел глаза к потолку, будто подсчитывая. — Две тысячи отрубов, израсходованные на нужды Глафиры Андреевны, против которых князь Северский как глава дворянской опеки, возможно, не возразит.
— Князь Северский не показался мне человеком, одобряющим показную роскошь, — попыталась прощупать почву я.
— Но он снисходительно относится к дамскому тщеславию. Впрочем, вы сами обсудите с ним это на следующем заседании дворянской опеки. Вы, Захар Харитонович, также можете обратиться к князю Северскому как кредитор покойной Агриппины Тимофеевны. Долг действительно платежом красен.
Стрельцов снова взял бумаги.
— Но вот это… «Гарнитур коралловый с жемчугом». «Девять тысяч отрубов для поездки на воды вместе с Глафирой Андреевной Верховской» — что-то не помню я, чтобы Агриппина Тимофеевна выбиралась на воды.
В груди потеплело. Подозревает меня исправник во всех смертных грехах или нет, но сейчас он на моей стороне.
— Выбиралась али не выбиралась, это не мое дело, — опомнился Кошкин. Видимо, сообразил, что доказать я ничего не смогу, а уездный исправник хоть и второе лицо в уезде, но против столичных чиновников — мелкая сошка. — Мое дело было ссудить. А как покойница собиралась объяснять дворянской опеке необходимость этой ссуды — не по моему чину вопрос. Это вам, господам, между собой решать. Однако ежели расписки есть и подпись на них стоит, долг необходимо вернуть.
— Согласен, — кивнул Стрельцов. — Однако вот незадача. Подпись Глафиры Андреевны на этих документах не имеет законной силы, потому что она в то время находилась под опекой в силу неспособности отвечать за свои действия. Имеет значение подпись Агриппины Тимофеевны. Она — настоящая заемщица. С нее и спрос.
Он опустил и эту пачку расписок на стол рядом с первой. Кошкин начал багроветь, но исправник не дал ему открыть рот.
— Удивляюсь я
