Кроме того, верно, что создание и растущее разнообразие механизмов управления производством и информацией ведет к концентрации власти… Можно даже сказать, что программированное общество позволяет и поощряет большую взаимозависимость между механизмами господства. Модернизация, разрушение корней и ускоряющийся ход перемен — все это разве не ведет к подавляющему авторитету центральной власти, способной навязывать свою волю обществу, фрагментированному вследствие разрушения сообществ и традиций» [242, с. 417–418].
Немаловажен и тот факт в социологии «общества знания», что по мере его становления и сдвига от буржуазной демократии к технократизму и жесткому полицейскому порядку происходит размывание гражданского общества и правового сознания модерна. Классик теории права Гарольд Дж. Берман описывает нынешнее состояние западной правовой традиции как системный кризис, охвативший общественное сознание, философию и науку права. Он пишет: «Право становится более фрагментарным, субъективным, больше настроенным на удобство, чем мораль. Оно больше заботится о сиюминутных последствиях, чем о последовательности и преемственности. Так в XX в. размывается историческая почва западной традиции права, а сама традиция грозит обрушиться» [72, с. 53].
Более того, все эти процессы сочетаются, как говорилось выше, со сдвигом к иррационализму. Риторика правящих кругов США приобретает все более мессианский характер, что находит отклик и в массовом сознании.
Вот взгляд культурологов на то, какое влияние оказало на сознание американцев обладание ядерным оружием, этого великого дара «общества знания»: «Атомная бомба радикально и мгновенно трансформировала все американское общество, как бы порвав все его связующие нити с прошлым. Бомба явилась продуктом интеллекта, человеческого гения, олицетворяемого фигурами А. Эйнштейна и других физиков-ядерщиков. Бомба была изобретена прежде всего благодаря „гению еврейских ученых“, и это обстоятельство способствовало быстрому распространению в США представлений о том, что „Бог поделился с Америкой секретом“ ядерного оружия, что в свою очередь говорило о наличии „божественного космического плана для американской цивилизации“.
Сверхсекретный „Манхэттенский `проект`“ способствовал возникновению у американцев почти „мистической веры в силу позитивного мышления“ и создал вокруг ученых-атомщиков такую „ауру таинственности“, которой были, пожалуй, окружены только средневековые ученые-алхимики, — ведь им удалось низвести на землю солнце! Сообщение о применении ядерного оружия, мгновенно облетевшее всю Америку, явилось психологическим событием невиданных ранее масштабов — в мгновение ока американская цивилизация оказалась переброшенной из одного пространственно-временного измерения в другое. Американцы тут же заговорили о том, что в США возникли контуры „нового неба и новой земли“» [238].
Из всего сказанного никак не следует, что формирование своего «общества знания» в Японии, Индии или России пойдет по той же траектории, что и на Западе. Эта утопия неолиберального глобализма, совмещающая в себе евроцентризм и механистический детерминизм Просвещения, не сбылась во время «второй волны» цивилизации, не сбудется она и в период наступления «третьей волны». Конечно, глобализация, смена технологического уклада и социальный хаос общего кризиса очень сильно потреплют системы жизнеустройства всех цивилизаций Земли, многие признаки их культурной идентичности сотрутся. Но это — не первый всеобщий кризис и не первая волна глобализации. Большие культуры их переживали, изменяясь и приспосабливаясь к новой мировой реальности. Нет никаких признаков того, что на этот раз они сломаются.
Россия, вобравшая огромное многообразие культурных ресурсов и Запада, и Азии, и сотен народов, соединившихся вокруг русского ядра, обладает исключительной устойчивостью и «обучаемостью», хотя и в своем специфическом темпе, приспособленном к «длинному времени». Она обладает всеми необходимыми средствами для того, чтобы выстроить на собственной культурной и мировоззренческой основе эффективное «общество знания», миновав ловушки, в которые на этом пути угодил Запад.
Раздел II
«Общество знания» в СССР
Глава 1
Черты советского «общества знания», важные для нового строительства
Осмотрим фундамент, на котором было построено советское «общества знания». Согласно грубой классификации антропологов и культурологов, Россия относилась к категории традиционных обществ. Начиная с XVII века она находилась в состоянии интенсивной модернизации, которая протекала в форме более или менее радикальных волн. Эти волны порождали кризисы и расколы, однако, в целом, России удалось успешно освоить и адаптировать к собственным культурно-историческим условиям важные институциональные матрицы «общества знания» Нового времени, сложившиеся на Западе. Для нашей темы главными из этих системообразующих институтов были европейская наука и основанное на науке светское образование, а также институты, действующие непосредственно в поле той рациональности, которая воспроизводилась и распространялась наукой и образованием — армия, промышленность, государственное управление, европеизированная художественная культура.
В XIX веке Россия уже стала одним из мировых центров «общества знания» того времени. Ее ареал рационального знания строился на существенно иной культурной основе, чем Запад. Здесь Просвещение было «привито» на ствол традиционного сословного общества и православного идеократического государства. Для этого процесса была характерна интенсивная «гибридизация» рациональности Просвещения с традиционным знанием, здравым смыслом, художественным и религиозным знанием.
При этом возникающие продукты такой «гибридизации» были открытыми, что облегчило восприятие и распространение научного метода. В отличие от протестантских культур, в России не возникло закрытых интеллектуальных сект, занятых натурфилософией, а затем и наукой. Например, в русской культуре не прижилась алхимия, сыгравшая важную роль в социодинамике знания Запада. Существенного влияния в культуре (в отличие от политики) не приобрело и масонство. Социальная группа, из которой формировались студенчество, а затем и кадры профессий с высоким уровнем образования, была разночинной и не приобрела кастового характера. Поэтому становление науки происходило не в обстановке невидимых коллегий, как это произошло в Англии, а в государственных университетах и Академии наук.
Два глубоко родственных явления в русской истории — революционное движение и наука, несли в себе сильную квазирелигиозную компоненту (неважно, что носителями обоих явлений были в основном люди неверующие, атеисты). Оба они представляли в России способ служения, и многие революционеры в ссылке или даже в одиночной камере естественным образом переходили к занятиям наукой (вспомним Н. И. Кибальчича, Н. А. Морозова, С. А. Подолинского). Н. А. Морозов писал, что для русской революционной интеллигенции 80-х годов XIX века «в туманной дали будущего светили две путеводные звезды — наука и гражданская свобода».
Философы, абсолютизирующие универсальность научной рациональности и интернациональный характер науки, утверждающие, что сама наука существует лишь постольку, поскольку освобождается от моральных ценностей, обходят историю русской науки. Ее существенное отличие от западной было в том, что она не пережила родовой травмы конфликта с Церковью, ей не пришлось декларировать мучительный «развод» с этикой, поскольку конфликта с Православием не возникло. В России не было ни преследования ученых Церковью, ни запрещения книг Дарвина или «обезьяньих процессов».
Безусловно, на Западе освобождение познания от тирании моральных ценностей придало науке большую силу и эффективность. Так же, как в экономике — предпринимателю, проникнутому «духом капитализма». Макс Вебер показал духовное родство двух профессий, послуживших корнем современного общества — предпринимателя и ученого. В обоих случаях получение индивидуальной свободы благодаря отказу от «этики религиозного братства» легитимировало и даже придало высокий общественный статус накоплению. В одном случае это было накопление богатства (но не для наслаждения), в другом случае — накопление знаний (как самостоятельной ценности, а не ради использования в каких-то интересах). Эта аналогия и была положена Мертоном в основу его социологической концепции науки[103].
Совершенно на иных основаниях строилась наука (впрочем, как и предпринимательство) в России как традиционном обществе. Наука здесь и в общественном сознании, и в сознании многих ученых всегда была инструментом Добра, а не «беспристрастного» познания.
