домофона. Тридцать восьмая квартира.
Вдох-выдох. Еще чуть-чуть — и я буду дома. Дома, где меня уже никто не ждал.
Внезапно домофон запиликал, дверь отворилась, и из подъезда вышла баба Люда с вечным мешком сухарей для птиц. Сколько раз я ей объяснял, что нельзя их кормить хлебом, а все без толку.
Баба Люда словно не заметила меня, хотя от ее зоркого глаза не могла укрыться ни единая мелочь, происходившая во дворе. Я тенью скользнул в подъезд и зашел в пропахший перегаром и безнадегой полумрак лифта. Опять перегорели лампочки.
Седьмой этаж, из лифта налево. Вот наша дверь — железная, но обитая деревом под бук. Я достал ключи из кармана и принялся возиться с замком. Верхний, нижний…
Квартира встретила спертым воздухом, словно здесь все лето не открывали окна. Откуда-то я знал, что случилось, но хотел убедиться в этом. Хотел… Попрощаться?
Дома никого не было, но все осталось почти так, как в то утро, когда я уехал на работу, да так и не вернулся. Только полки поросли пылью, цветы засохли…
Тьма мне солгала. Она не могла вернуть маму, потому что оттуда уже не возвращаются. Мама ушла, и я откуда-то знал, что теперь она наконец-то была счастлива. Там она всегда была юной, там всегда было наше с ней любимое мороженое — дынное и с шоколадной крошкой. И его было столько, что хватит на всех.
Она улыбнулась мне со старой фотографии: мама сидела на стуле в студии, со своей вечной аккуратной укладкой вокруг миловидного лица без единой морщинки. Серые глаза с задорными искорками. Розовая блузка с большим бантом…
— Мам, прости.
Женщина с портрета удивленно подняла выщипанные в ниточку брови.
— За что простить, Сашенька?
— Я не успел вернуться. Я ведь хотел… Она обещала, но…
Портрет улыбнулся.
— Ты не мог вернуться. И я не могла туда попасть, уже не могла. Но там, где я сейчас, мне гораздо лучше. Не нужно ни о чем сожалеть.
Я замотал головой.
— Но я хотел… Я ведь пошел на все это ради нас… Хотел вытащить тебя, вылечить…
— Это невозможно. Ты не вправе решать за всех, кого любишь, Сашенька. Главное — тебе повезло. Ты получил второй шанс и приключения, о которых всегда мечтал в детстве. Разве ты жалеешь об этом?
— Не знаю. Если бы я мог вернуться, чтобы тебе помочь… Я бы никогда не согласился.
— Но у тебя не было выбора, и все случилось так, как случилось, — мягко отозвался голос матери. — Иногда судьбы выбирает за нас. Но она всегда выбирает правильно. Ни о чем не жалей и ни о чем не волнуйся. Каждый из нас оказался в лучшем из миров. Просто у нас они разные.
Перед моими глазами начали проступать темные пятна. Все поплыло, искажалось, и углы комнаты внезапно стали кривыми… А затем все потемнело. Голос матери исчез, мрак начал рассеиваться…
А я открыл глаза и уставился в белый с лепниной потолок. Твою ж дивизию. Неужели ничего не закончилось?
Я не успел как следует проморгаться, попытался пошевелить руками и ногами, но конечности поддались с трудом. Сколько я пролежал? Какая-то темная тень с визгом бросилась ко мне. В нос ударил знакомый запас псины.
— Алтай!
Пес прыгнул прямо ко мне на кровать и принялся облизывать мне лицо, сопровождая это действо жалобным скулежом.
— Ну что ты, парень… Ты чего? Я же здесь…
Я обнял пса, которого уже и не надеялся увидеть. Почему-то сразу стало спокойнее. Друг рядом. А там будь что будет. Алтай слез с кровати, подбежал к двери и принялся ломиться в нее, словно пытался звать на помощь. Умный парень. С таким и правда никакая сигнализация не нужна.
Комната казалась мне знакомой. Я уже бывал здесь однажды, когда… Когда валялся в отключке дома у Великого князя Глеба Алексеевича. Так-так…
В коридоре послышался торопливый топот, через мгновение дверь отворилась, и в комнату влетела женщина в белом халате поверх скромного темного платья. Я знал ее. Помнил. Елена Олеговна Трубецкая, личный лекарь Великого князя.
— Хвала небесам, — выдохнула она, увидев, что я пришел в сознание. — Очнулся наконец…
Я улыбнулся.
— И вам доброго дня, Елена Олеговна.
— О, значит, память в порядке, — женщина вернула самообладание и строгое выражение лица. — И все равно нужно проверить.
Она подошла ближе и принялась надо мной возиться. Обычные тесты: сколько пальцев, как зрачки реагируют на свет и прочее.
— Ваше имя?
— Которое?
— Все, что помните.
— Оболенский Владимир Андреевич, брат Элевтерий…
— Достаточно. Какой сейчас год?
— Ну, отключился я в двадцать втором…
— Последнее воспоминание?
— Дворец загорелся, балка рухнула. Отец Кассий пытался меня вытащить…
Трубецкая удовлетворенно кивнула.
— Судя по всему, память и правда в порядке. Как самочувствие?
— Пока не понял. Но вроде ничего не болит, только голова пустая.
— Это нормально, — отозвалась лекарка. — Особенно после всего, что на вас свалилось. В прямом смысле. Кабы этот пес вас не учуял, могли бы и не успеть вытащить из-под завалов вовремя.
— А Кассий? Дионисий?
Трубецкая отрицательно покачала головой.
— Мне жаль. — Проклятье… — Вас спас только ваш родовой дар. Вы лишились дара Тьмы, как и все, кто был им наделен. Увы, остальным не повезло так, как вам — они не обладали столь крепкими телами… Да и вас, считай, вытащили с того света. Семьдесят процентов ожогов, множество переломов. С этим не живут. Обычно.
— А брат Луций? — Я уже почти вымаливал сказать мне хоть одну хорошую новость. — Луций. Я отправил его прочь, пока не началось… Он цел?
Трубецкая кивнула.
— Насколько мне известно, да. Однако я знаю немного. Вы единственный, кто выжил после крушения здания. Но официально вы среди живых не числитесь.
Я приподнялся на локтях.
— Как? Почему?
— Я не вправе ничего разглашать, прошу прощения. Мое дело — поставить вас на ноги и доложить его императорскому высочеству. Остальное Глеб Алексеевич расскажет вам сам. Лежите, я приглашу господина.
Не дав мне и слова вымолвить, Елена Олеговна торопливо вышла, оставив меня наедине с Алтаем. Пес снова подошел ко мне, ткнулся мокрым носом в ладонь, и я потрепал его по шее.
— Интересно дела складываются, а, Алтайка? Поглядим, чем все это для нас обернется. Среди живых не числюсь, значит…
Удивительно, но
