Читаем без скачивания Тиран - Валерио Манфреди

Лептин молча вышел; как только он переступил порог, два воина взяли его под стражу и отвели в порт.

Он попросил позволения в последний раз взглянуть на «Бувариду», и ему позволили. Он попрощался с ней, погладив своей шершавой ладонью начищенный до блеска фальшборт на носу, откуда столько раз руководил сражениями, — в последний раз приласкал подругу.

Те, кто стоял рядом, видели на его глазах слезы.

Дионисий поручил командование флотом Иолаю и продолжил кампанию, словно ничего не произошло. Он собрал внушительных размеров армию, насчитывавшую двадцать тысяч пехотинцев, три тысячи пятьсот лошадей, пятьдесят новехоньких боевых кораблей, добавленных к остальным, стоявшим на якоре в мессинском порту. Они вышли в море, как только подул попутный ветер, войска высадились на ионическом побережье Италии, на небольшом расстоянии к северу от Регия, и начали продвигаться на север.

Тем временем Союз италиотов собрал силы и доверил управление ими Гелориду, старому аристократу и некогда приемному отцу Дионисия, а теперь его злейшему врагу. Они шли пять дней кряду и наконец достигли берега речушки под названием Эллепор, струившейся меж голых, выжженных солнцем холмов. Здесь они остановились, но Гелорид пожелал двинуться дальше с передовыми отрядами, полностью состоявшими из конницы, которой не терпелось поближе подобраться к врагу и, быть может, предпринять ряд вылазок. Таким образом, они почти на два стадия отдалились от основной части армии.

Дионисий уже повсюду расставил разведчиков из местных, пеших и конных, они прятались среди кустарника, в дубовых и сосновых рощицах и немедленно доложили обстановку командованию.

Дионисий не ждал ни минуты: он лично во главе отборных войск отправился в атаку, выстроив людей плотно друг за другом: сначала лучников, потом пехоту и, наконец, тяжелую пехоту. Гелорида и его воинов разгромили и уничтожили прежде, чем их зов о помощи достиг армии, собиравшейся стать лагерем по ту сторону реки.

Полководцы различных подразделений союзнической армии решили все же дать неприятелю бой, но без высших военачальников, деморализованные известием об истреблении командования, вскоре потерпели поражение. Значительной их части — примерно половине всей армии — удалось отступить в полном боевом порядке, плотными рядами, и занять вершину холма, стоявшего над Эллепором.

Дионисий велел окружить его, перекрыв им доступ к воде. Оставалось только ждать, пока жгучее солнце и острая нехватка воды доделают остальное. Иолай высадился на берег еще до заката, велел подать коня и добрался до поста командования сухопутной армией прежде, чем солнце скрылось за горами. Он оглядел поле боя, покрытое трупами, и жалкий холм, на котором засел остаток армии Союза италиотов. Ему показалось, будто время остановилось. Он наблюдал сейчас ту же самую картину, что уже лицезрел несколько дней назад вместе с Лептином, в Лаосе.

Дионисий заметил, насколько он потрясен этим зрелищем, и сказал:

— Кажется, ты обескуражен — но ведь ты не в первый раз видишь перед собой поле боя.

— Действительно, нет, — промолвил Иолай. — Дело в том, что я уже был свидетелем такой же сцены.

— Знаю, — ответил Дионисий.

— Полагаю, ты уже принял решение.

— Верно.

В этот момент вошел один из стражей.

— Гегемон, — объявил он, — италийцы хотят вести переговоры. Они тут, снаружи.

— Пусть войдут.

Четверо кротонских полководцев вошли в палатку и приблизились к Дионисию; тот принял их стоя — знак того, что встреча будет краткой.

— Слушаю вас, — произнес он.

Заговорил самый пожилой из них, мужчина шестидесяти с лишним лет, с глубоким шрамом на лице:

— Мы пришли сюда, чтобы договориться. Нас десять тысяч, мы хорошо вооружены, занимаем выгодное положение и можем еще…

Дионисий поднял руку, прерывая его речь.

— Моя точка зрения, — промолвил он, — очень проста. На этом голом, выжженном холме у вас нет шансов спастись; как только солнце покажется над горизонтом, жара станет невыносимой. У вас нет ни пищи, ни воды. А значит, нет и выбора. Я могу согласиться лишь на безоговорочную капитуляцию с вашей стороны.

— Это твое последнее слово? — спросил полководец.

— Последнее, — ответил Дионисий.

Тот с серьезным видом кивнул, после чего сделал знак своим товарищам, и они двинулись в обратный путь.

Иолай молча склонил голову.

— Иди спать, — сказал ему Дионисий. — Завтра будет долгий день.

Солнце встало над этим пустынным краем, осветив пространство вдоль Эллепора, все еще покрытое горами трупов. Стаи зеленых мух жужжали над окоченелыми телами, однообразное пение сверчков сменилось пронзительным стрекотом цикад.

Ни единого дуновения ветра. Прибрежные скалы быстро раскалялись, воздух дрожал, и создавалось впечатление, будто вода, подобно зеркалу, сверкает там, где находились лишь песок и камни. На вершине холма не росло ни деревца, которое могло бы отбрасывать хоть немного тени, и негде было искать укрытия от безжалостно палящих солнечных лучей.

В полуденном мареве слышались крики воронов, явившихся устроить пир на этом поле смерти, а чуть дальше, на ветвях деревьев, уже уселись крупные грифы с черно-белыми крыльями и длинными голыми шеями.

Внизу, в своем шатре, Дионисий сидел и читал донесения своих осведомителей и ждал. Раб обмахивал его опахалом и подливал ему воды в кубок и в таз, куда он время от времени опускал руки, чтобы освежиться.

Иолай сидел поблизости, в тени мастикового дерева.

Так прошла большая часть дня, и ничего не случилось. Потом, ближе к вечеру, стало ясно, что на вершине холма что-то происходит. До сиракузцев донеслось эхо голосов, быть может, криков, а потом группа безоружных людей начала спускаться в долину, двигаясь по направлению к шатру. Это были те самые, кого Дионисий принимал накануне, они явились заявить о безоговорочной капитуляции своих войск.

— Я доволен, что вы приняли верное решение, — ответил Дионисий.

— Мы взываем к твоему милосердию, — начал человек со шрамом на щеке. — Сегодня удача на твоей стороне, но однажды ты можешь оказаться в нашем положении и…

Дионисий прервал его своим привычным жестом, подняв вверх руку.

— Скажи своим людям, что они свободны и могут возвращаться в свои дома без какого-либо выкупа и без страха: я им не причиню никакого вреда. Единственное, о чем я прошу, — это мирный договор между нами, подписанный руководителями Союза италиотов.

Собеседник посмотрел на него с изумлением, не веря в происходящее.

— Ты можешь поручиться мне, что Союз его подпишет?

— Могу, — заверил его полководец.

— Тогда ступайте. Возвращайтесь в Фурии и больше не обращайте против меня оружия.

Полководец не знал, что отвечать. Он молчал, пытаясь прочесть в глазах сидящего перед ним человека объяснение этому поведению, противоречащему всему, что он слышал о тиране.

— Иди, — повторил Дионисий. — Я позабочусь о ваших мертвецах.

И человек со шрамом ушел.

Они прошли с оружием меж рядов сиракузских воинов, выстроившихся в полном боевом порядке и опустивших в землю копья, в знак приветствия.

Десять дней спустя фурийцы отправили Дионисию подписанный договор и золотую корону.

Иолай взял ее в руки:

— Символ их благодарности. Такое случается редко. Милосердие — самый великий дар вождя, особенно если он победил, и этот подарок выражает признательность за нее.

Дионисий не ответил: казалось, он сосредоточенно читает документ, присланный ему Союзом. Иолай дождался, пока он закончит, и снова заговорил:

— Ты действительно не можешь понять Лептина? Ты ведь сделал то же самое, уверен, что ты его поймешь.

Если вид этой жестокости внушил тебе милосердие, неужели ты не можешь понять своего брата?

Дионисий положил свиток с договором на стол и ответил:

— При помощи этого жеста я обеспечил себе нейтралитет Союза, если не его дружбу. Значит, мои руки развязаны, и я могу захватить Регий: он теперь остался без какой-либо поддержки.

Иолай не сумел скрыть разочарования.

— А ты как думал? — спросил его Дионисий. — Что я откажусь от своего плана по столь сентиментальной причине? Неужели ты так плохо меня знаешь?

— Мало кто знает тебя лучше меня, но мне трудно смириться с мыслью о том, что человека, которого я всегда любил в тебе, больше не существует.

— Время кого угодно изменит, — ответил Дионисий без выражения. — Впрочем, ты ведь мог и отказаться от этой должности. Но ты ее принял и теперь занимаешь место Лептина.

— Верно, я стал верховным навархом, но тому есть причина…

— Конечно. Ты тоже жаждешь власти и знаешь, что получить ее можешь лишь в случае, если моя будет прочна. Если я потерплю крах, вы все последуете за мной в моем падении. Посему меня лучше поддерживать, не слишком предаваясь бессмысленной печали.