подбежал ко мне и схватил за руки.
— Этот?
— Он самый, — сказал хорошо знакомый мне, добрый голос. — Схватил мой чемодан, да — бежать… Как вам это понравится?!
Я в бешенстве вырвался из рук старого усатого жандарма и вскричал:
— Что вам нужно?! Этот чемодан мой!
— Старая история! Мне вас очень жаль, — соболезнующе сказал мой вагонный сосед, — но я принужден просить о вашем аресте.
— Как вы смеете?! Это мой чемодан! Я расскажу даже, что в нем!
— Слушайте… не будьте смешным… Я, г. жандарм, раскрывал несколько раз этот купленный мною в Дрездене чемодан — а он, конечно, рассмотрел вещи. Нельзя же так… Ну, хорошо… Если это ваш чемодан, то скажите, что это за паспорт лежит в отделении для денег? Чей? На чье имя? Ведь вы же должны знать все, что есть в чемодане. Вы молчите? Не хорошо — с, не хорошо, молодой человек.
Его симпатичное лицо было печально. Он вздохнул, взял мой чемодан и сказал жандарму:
— Вы его пока возьмите в часть, что ли. Только, пожалуйста, не бейте при допросе. Он, вероятно, и сам жалеет о том, что сделал. Бог вас простит, молодой человек!
И ушел, добрый, благодушный, вместе с моим чемоданом.
IV
На другой день утром меня допрашивали в участке. Когда я, томясь в ожидании допроса, взял лежащую на столе газету «Пичугинские Ведомости» — мне бросилась в глаза заметка:
«Неудавшаяся лекция. — Прочитанная вчера вечером приехавшим из Петербурга г. Воробьевым лекция о воздухоплавании окончилась скандалом, так как выяснилось, что лектор не имеет никакого представления о воздухоплавании. Многочисленная публика, не стесняясь, хохотала, когда молодая столичная известность (вот они, столичные знаменитости!) путала аэростат с аэропланом и сообщала ценные сведения, вроде того, что воздушный шар надувают кислородом. Да… Надувают. Только публику, а не шар! Очень жаль, что деньги за лекцию были заплачены петербургскому шарлатану вперед и все дело окончилось только бранью публики да извинениями устроителей лекции».
ТИХОЕ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО
I
Мы сидели на скамье тихого бульвара.
— Жестокость — прирожденное свойство восточных народов, — сказал я.
— Вы правы, — кивнул головой Банкин. — Взять хотя бы бывшего персидского шаха. Это был ужасный человек!
И мы оба лениво замолчали.
Банкин сорвал травинку, закусил ее зубами, поморщился (травинка, очевидно, оказалась горькой), но сейчас же лицо его засветилось тихой радостью.
— Он сейчас уже, наверно, спит! — прошептал Банкин.
— Почему вы так думаете? — удивился я.
— Конечно! Он всегда спит в это время.
Последнее время Банкин казался человеком очень странным. Я внимательно посмотрел на него и осторожно спросил:
— Откуда же вам это известно?
— Мне? Господи!
И опять мы замолчали.
— Ему, очевидно, несладко живется… — зевая, промямлил я.
— Почему? С ним нянчатся все окружающие. Его так все любят!
— Не думаю, — возразил я. — После того, что он натворил…
Банкин неожиданно выпрямился и в паническом ужасе схватил меня за плечи:
— Натво… рил?! Владычица небесная!.. Что же он… натворил? Когда?
— Будто вы не знаете?.. Сажал кого попало на кол, мучил, обманывал народ…
— Кто?!!
— Да шах же, Господи!
— Какой шах?
— Бывший. Персидский. О котором мы говорили!
— Разве мы говорили о шахе?
— Нет, мы говорили о ребятишках, — иронически усмехнулся я.
— Ну конечно, о ребятишках! Я о своем Петьке и говорил.
Банкин вынул часы, и опять лицо его засияло счастьем.
— Молочко пьет, — радостно засмеялся он, — Проснулся, вероятно, и говорит: мамоцка, дай маяцка!
— Ну это, кажется, вы хватили… Сыну — то вашему всего— навсего два месяца… Неужели он уже говорит?
Я сам был виноват, что коснулся этого предмета. Разговор о Петьке начался у нас в восемь часов и кончился в половине двенадцатого.
— Видите ли, — начал просветленный Банкин, — он, правда, буквально этого не говорит, но он кричит: мм — ма! И мы уже знаем, что это значит: дорогая мамочка, я хочу еще молочка! А вчера… Нет, вы не поверите!..
— Чему?
— Тому, что я вам расскажу Да нет — вы не поверите…
Я дал слово, что поверю.
— Представьте себе: прихожу я… Позвольте… Когда это было? Ага! Вчера. Прихожу вчера я домой, а он у Зины на руках. Услышал шум шагов и — ха — ха! оборачивается — ха — ха!.. ха — ха — ха!., оборачивается и говорит: лю!
— Ну?
— Говорит: лю! Каков каналья?
— Ну?
— Ха — ха! Лю! — говорит.
— Что же это значит — лю? — спросил я, недоумевая.
— Неужели вы не поняли? Это значит: папочка, возьми меня на руки.
Я возразил:
— Мне кажется, что толкование это немного произвольно… Не значило ли «лю» просто: старый осел! Притворяй покрепче двери…
— Ни — ни. Он бы это сказал совсем по — другому. А вы знаете, как он пьет молоко?
Я поежился и попробовал сказать, что знаю.
Банкин обиделся.
— Откуда же вы можете знать, если вы еще не видели Петьки?
— Я вообще знаю, как дети пьют молоко. Это очень любопытно. Я видел это от семнадцати до двадцати раз.
— Петька не так пьет молоко, — уверенно сказал Банкин.
На половине описания Петькиного способа пить молоко сторож попросил нас удалиться, так как бульвар закрывался.
Желая сделать сторожу приятное, Банкин пообещал, что, когда его Петька научится ходить, он будет играть с песочком только на этом бульваре.
По свойственной всем бульварным сторожам замкнутости этот сторож не показал наружно, что он польщен, а, загнав восторг внутрь, с деланным равнодушием сказал:
— Пора, пора! Нечего там.
В маленьком ресторанчике, куда мы зашли выпить по стакану вина, мне удалось дослушать конец Петькиного способа пить молоко. Кроме того, мне посчастливилось узнать много ценных и любопытных сторон увлекательной Петькиной жизни, вплоть до самых интимных…
Из последних я вынес странное убеждение, что Банкин был удовлетворен и чувствовал себя счастливым только тогда, когда пиджак его или брюки были окончательно испорчены легкомысленным поведением его удивительного отпрыска.
Истощившись, Банкин долго сидел, полный тихой грусти.
— За что вы меня не любите?
— Я вас не люблю? — удивленно вскинул я плечом. — С чего это вы взяли?
— Вы меня не любите… — уверенно сказал Банкин. — Вы не могли за это время собраться — зайти ко мне и взглянуть на Петьку.
— Господи помилуй! Да просто не приходилось. На днях зайду Непременно зайду.
— Правда?! Спасибо. Я вижу, вы полюбили моего Петьку, даже не видя его. Что же вы запоете, когда увидите!
Спину мне разломило, и глаза слипались.
Я попросил счет и, зная, что с Банкиным мне по дороге, попробовал завязать разговор о самой безобидной вещи:
— Ночи теперь стали
