class="p1">Офицер раскладывал закуски и откупоривал бутылки.
* * *
Коломянкин сидел на коленях доктора, пил с ним из одного стакана вино и, опустив бессильно голову на его грудь, говорил:
— Жаль, все — таки… Ушла, Петя, поэзия из жизни… Нет больше красивых жестов, беззаветно — смелых поступков, героизма… Ушла из нашего прозаического мира храбрость, поединки по поводу неудачно сказанного слова, рыцарское обожание женщины, щедрость, кошельки золота, разбрасываемые на проезжей дороге льстивому трактирщику… Удар ножом какого — нибудь зловещего бродяги на опушке леса…
— Это верно. Обидно, дурачок ты этакий, — поддакивал улыбающийся доктор, гладя художника по лысеющей голове.
………………………………………………
ПИНХУС РОЗЕНБЕРГ
Перед хозяином маленькой мануфактурной лавчонки Пинхусом Розенбергом стоял чиновник Самсонов и говорил:
— Покажите мне темно — синий бархат. Есть у вас?
Пинхус обидчиво усмехнулся.
— Как же у нас не может быть темно — синего бархата? Чтобы торговое предприятие под фирмой Пинхуса Розенберга не имело какого — то бархата — это было бы не так смешно, как грустно!
— Так вот вы мне и покажите.
— Что показать?
— Да бархат же! Бархат.
— Ах, бархат… Я вам сейчас покажу такой прекрасный бархат, что вы закричите от удовольствия. Вот — с. Позвольте вам посмотреть!
Хозяин ловким движением развернул на прилавке синюю материю и одобрительно потрепал по ней ладонью.
— Извольте видеть! Помещица Гундикова тридцать аршин взяла…
— Виноват… Вы меня не расслышали! Вы показываете темно — синий шелк, а я просил бархат.
— Прекрасный шелк.
— Да ведь мне нужен бархат.
— Ах, бархат! Чего же вы раньше не сказали… Темносиний?
— Темно — синий.
— Вы можете спросить всякого уличного мальчика: уличный мальчик! Чем известна фирма Пинхуса Розенберга? И уличный мальчик ответит вам: синим бархатом!
Хозяин полез на какую — то полку и вернулся с тяжелым свертком.
— Как вы найдете этот гениальный бархат?
— Постойте, да он черный!
Хозяин удивленно посмотрел на чиновника.
— А вы… какой же хотели?!
— Черт возьми! Я же у вас прошу темно — синий.
— Возьмите этот. Он почти темно — синий. Уже такой почти, что дальше просто некуда.
— Нет, мне черный не подойдет.
Хозяин почесал железным аршином бровь и многозначительно сказал:
— Теперь самый модный бархатный цвет — так это черный. Всякий человек носит этот цвет…
— Может быть. Но я прошу дать мне темно — синий.
— Бархат?
— Ну, конечно.
— Возьмите — хороший Манчестер есть. Такой синий, что даже тяжело видеть.
— Послушайте, — сказал чиновник Самсонов, нетерпеливо махая рукой, — если у вас есть темно — синий бархат — дайте его мне, нет — я пойду в другой магазин.
— Они пойдут в другой магазин! Видели вы, люди добрые? Они, вероятно, пойдут до Исаака Менделевича, который на прошлой неделе отравил свою маменьку, или до Якуба Зусмана, где вам подсунут такое, что вы потом снизойдете горькими слезами. Хорошо! Я вам покажу сейчас материю, что вы скажете: Розенберг! Отрежьте мне сто аршин!
Лицо хозяина было уныло — оскорбленное. Он укоризненно покачал головой, нагнулся к нижней полке и вынул оттуда что — то светло — голубое.
— Что бы вы сказали относительно этого кретончика?
— Провались он, ваш кретончик! Я спешу, а вы отнимаете время тем, что мне не нужно…
— Кретон вам не нужен? Хорошо. Мы вам дадим то, что вам нужно. Бархат нужен? Хорошо. Вот теперь вы мне сказали, и я знаю: господину чиновнику нужен бархат. И я был бы убийцей, если бы отнимал у вас время. Уж время такая вещь, что прошла одна минутка, одна маленькая минуточка, и ее уж нет. Она исчезла, и сам Господь Бог не даст ее обратно, не повторить ни лавочнику Розенбергу, ни господину чиновнику…
Хозяин подпер голову рукой я печально задумался… Тяжело вздохнул и меланхолично сказал:
— А из минуточек делаются часочки, из часоч…
— Вы мне покажете темно — синий бархат, или у вас его нет? — вскричал чиновник. — Я прошу у вас: дайте мне бархат, понимаете — бархат! И чтобы он был темно — синий… Понимаете? Темно— и синий! Не черный, не зеленый, не желтый… И не кретон, не батист, а бархат! Понимаете — бархат!!
Пинхус Розенберг сделал над собой усилие, чтобы стряхнуть тяжелые мысли, и ласково сказал:
— Хорошо. Вы сейчас получите ваш бархат. Сколько вам нужно аршин?
— Четыре с половиной.
— А почему не семь?
— Потому что мне нужно четыре с половиной.
— Так, так. В этом городе изволите служить?
— В этом. Пожалуйста, поскорее!
— Я вам покажу бархат так скоро, что хуже всякого курьерского поезда!
Розенберг достал еще какой — то сверток и устало развернул его.
— Вот бархат. Впрочем, он темно — красный. Вы видите — я вам его не предлагаю, но он тоже бархат. Я знаю, что если вам нужен другой, так…
— Черт возьми! — сердито сказал чиновник Самсонов. — Можете вы дать мне темно — синий бархат? Отвечайте — да или нет?!
— Вам нужен темно — синий?
— Темно — синий.
— Именно бархат?
— Именно бархат.
— Очень жаль, но именно темно — синего бархата сейчас нет. У нас есть бархат, но не темно — синий, и есть темносиний, но не бархат! Может, вам из легонького что нужно? Сатин, ситцы есть, сарпинка — большой выбор, а?
— Прощайте! Сказали бы раньше сразу, что у вас нет бархата.
— Что значит — нет? Синий бархат мы ждем — через две недели заходите. Могу предложить также головные шали, одеяла пике, галстуки…
Чиновник Самсонов круто повернулся, злобно хлопнул дверью и выскочил из магазина.
Розенберг пожал плечами, вышел неторопливо и, смотря вслед удаляющемуся чиновнику, возмущенно покачал головой:
— Шарлатан! Весь магазин даром перерыл… Хоть бы для смеху на пятнадцать копеек купил!
НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ
Будучи умным и хитрым человеком, я всегда относился недоверчиво к людям, ухаживавшим за моей женой.
Мне всегда казалось, что у них на уме было что — то странное и что они приходят к нам в гости с задней мыслью.
Я ввел систему — не отпускать жену без себя ни на шаг и поэтому долгое время был спокоен.
Но мой приятель Корнюхин — прехитрое существо, часто старался нарушить мою систему и этим только действовал мне на нервы.
В позапрошлом году он приехал на каком — то длинном велосипеде и сказал нам:
— Завел себе тандем. Мы можем, Вера Павловна, совершить на нем небольшую прогулку.
— Ну, что ж — можно, — согласился я, — Поедем. Я тоже не прочь проветриться.
— Втроем нельзя, — сказал он встревоженно, — это тандем для двух.
— Ну,
