Причинами этих и других подобных случаев многие считали не только глупость и несчастную любовь, но и удушливую обстановку в обществе, вызванную маразмом и жестокостью власти, цензурой, а также эпидемии, голод, пожары, пьянство и пр.
По рукам ходила «взрывчатая» литература, всякие брошюрки, такие как «Заживо погребённые», «Убийство шефа жандармов» (имелся в виду полковник Мезенцев, убитый Степняком-Кравчинским, автором известных книг о народовольцах и террористах), «Правительственная комедия», «Башибузуки Петербурга», «Про то, как наша земля стала не наша» и пр., будоражившие совесть и фантазию молодёжи и не только её. Из памяти народной тогда изгладились жестокости пугачёвского бунта, и будущая революция в глазах восторженной и честной молодёжи представлялась прекрасной и светлой. Родители же гимназистов объясняли увлечение молодёжи революцией испорченностью нравов. Объяснение сколь простое, столь и сомнительное.
Действительная испорченность нравов могла привести представителя обеспеченной, порядочной семьи не только в жандармы, эксплуататоры, прожигатели жизни, но и в босяки, золоторотцы, хитровцы, что тоже не могло не волновать родителей, ведь вокруг сравнительно небольшого отряда детей из «порядочных» семей так и шныряли хулиганы и прохвосты из неблагородных слоёв общества. И родители, узнав о том, что их сын дружит с мальчиком из какой-нибудь сомнительной семьи, не уставали повторять ему: «Держись подальше от этого Вовки, ну что у тебя с ним общего? Ты знаешь, кто его отец? Может быть, он арестант, золоторотец. А кем станет твой Вовка, когда вырастет? Золоторотцем? Тебе же, сыну благородных родителей, не пристало водить дружбу с босяками!»
Благородные родители побаивались и увлечения своих детей театром. Боялись того, что они бросят учиться и пойдут в «комедианты». В то время немало романтически настроенных юношей и девушек, поддавшись обаянию театрального искусства, действительно мечтало о сцене. Вспомните, например, Нину Заречную из чеховской «Чайки», столкнувшуюся на этом пути с грязью, грубостью и пошлостью жизни.
Подогревала волнения родителей и пресса своим постоянным брюзжанием по поводу молодёжи.
Всё, как говорится, начинается с мелочей. Репортёра газеты «Русское слово» Арсеньева насторожила именно мелочь. О ней он поведал в одной из заметок Суть её заключалась в том, что однажды, в 1896 году, он смотрел из окна редакции на улицу и увидел, как из находившейся напротив начальной школы с шумом выкатилась толпа учеников и учениц в возрасте 7–10 лет. И вот, проходя мимо церкви, никто из них не остановился и не перекрестился! Невольно напрашивался вопрос: что же дальше ждать от таких, с позволения сказать, деток?
А бывали случаи и посерьёзнее. Однажды Москва узнала из газет о том, что в Столешниковом переулке в витрине парижской фирмы Жана Гудезона появились эротические картинки из французского журнала. И вот со всей Москвы в Столешников переулок стали стекаться любопытные. У витрины образовалась толпа. А самое страшное было то, что в толпе этой находились гимназисты, а также гимназистки в своих коричневых платьицах! Дальше, казалось, идти было некуда: дожили! По этому поводу один из репортёров разразился такой тирадой: «Факт присутствия гимназисток знаменательный. Он показывает, как у нас воспитывается подрастающее женское поколение. Впрочем, чего же удивляться и чего же иного ждать от открытого учебного заведения! Прочтя заметку, некоторые родители ужаснутся: неужели возможно, чтобы моя дочь остановилась у этой витрины? Вполне возможно. Раз девочку пускают одну по улицам без взрослого провожатого — ничему нельзя удивляться и всё это будет в порядке вещей». А что было делать? Не у каждого же москвича находились деньги, чтобы нанять прислугу для своих дочерей. К тому же немало семей имело по нескольку дочерей и, притом, разного возраста. Взрослым же казалось, что их девочки такие же тихие и скромные, как и они, и поэтому им доверяли, а зря. Незадолго до войны московская общественность была потрясена одним происшествием, имевшим место с двумя гимназистками. Две эти «скромные дочери Замоскворечья», желая поглядеть, как они говорили, на «интересную, яркую жизнь», отправились вечером на Тверской бульвар — место сборищ московских проституток и сутенёров. Там они познакомились с какими-то молодыми людьми, поехали с ними в отдельный кабинет ресторана, а оттуда новые знакомые увезли их в дом свиданий, где одна была изнасилована, а другая успела вырваться и убежать. Один из журналов того времени с горечью писал по этому поводу: «В наше время нередко приходится слышать из уст молодой девушки слова: „Мой идеал — быть шикарной кокоткой!“ Страшно за будущность русского общества, в котором девушки с такими взглядами будут нести обязанности матерей и воспитательниц… и страшно за них самих…» Некоторые высказывали мнение, что причиной такого поведения молодёжи стали многолетнее образование и поздний срок женитьбы. «В старину, — говорили они, — женились рано, а потому и разврата не было». А ведь действительно няня Татьяны Лариной вышла замуж в 13 лет, а жениху её было ещё меньше! Для реализации половых инстинктов мальчиков находили более простой способ. Мать Клима Самгина из одноименного романа Горького тайно оплачивала сексуальные услуги, оказываемые одной особой её сыну, а к отцу Л. Н. Толстого, когда ему исполнилось 16 лет, родители приставили крепостную девку, опасаясь того, что дальнейшее целомудрие повредит его здоровью.
В большинстве же случаев родители не замечали, да и теперь не замечают, как быстро растут их дети. Им кажется, что они ещё долго будут играть в куклы и солдатики. Помню, как мать одного насильника, давая показания в суде, говорила с крайним удивлением: «Да я же его до прошлого года сама в ванной мыла!»
Действительно, ведь совсем недавно те же гимназистки не о красивой жизни думали, а занимались рукоделием да заводили альбомы для стихов, пожеланий и картинок, в которых появлялись такие записи, как, например: «Шути любя, но не люби шутя», «Я Вас люблю, Вы мне поверьте, / Я Вам пришлю блоху в конверте, / А Вы пришлите мне ответ: / Блоха кусает или нет», «Сердцем жить старайся дольше: / Вплоть до старости угрюмой. / Хочешь горя — думай больше! / Хочешь счастья — меньше думай!», «Любить тебя есть цель моя. / Забыть тебя не в силах я. / Люби меня, как я тебя, / И скажут все, / Что мы друзья», «Все альбомные стихи / Есть не что, как пустяки, / И советую тебе / Не держать их в голове» и т. д. «Вольномыслие» гимназисток родительской молодости не простиралось далее подобных стишков и мелочей школьного быта, который тогда украшали не стандартные розовые промокашки, считавшиеся признаком безвкусицы и чуть ли не нищеты, а клякспапир разных цветов, который юные создания прикрепляли к своим тетрадям лентами с пышными бантами. Кое-кто из гимназисток хвастал перед одноклассницами стальными перьями с изображением распятия, которые появились в 1899 году и вскоре были запрещены начальством. Некоторые бабушки гимназисток судили о внучках начала XX века по стандартам середины века ушедшего, когда ещё «страсти жили под пеплом романтизма». Тогда среди девушек было ещё немало тех, кто боялся грома, пауков и лягушек, кто имел страсть к гаданиям, мечтам, предчувствиям и, обращаясь к которым, старшие говорили: «Дядюшка изволили огорчиться» или: «Тётушка изволила прогневаться», а стоявшим у окна девицам старшие могли сказать: «Отойди от окна, милый друг, не гляди на луну, а то подумают, что ты влюблена».
Конечно, гимназистки нового века имели свои недостатки, и всё-таки, несмотря на это, они нам ближе и понятнее. В чудом сохранившемся гимназическом сочинении об Обломове, отрывок из которого я позволю себе привести, моя бабушка писала: «… Если он хотел сделать что-нибудь сам, ему тотчас кричали: „Что с тобой, что ты, что ты, а зачем же Ванька, Васька, Захарка? Эй, Ванька, Васька и Захарка!“ Прибегали Ванька, Васька и Захарка, и Обломову никогда не удавалось сделать что-нибудь самому. Сначала это его удручало, а потом он уже сам стал сзывать Захарок и Васек Он с детства привык разделять человечество на „людей“ и господ. Часто он слышал заунывную песнь бабы, но он не интересовался, почему она так поёт, он проходил мимо нужды и несчастий „людей“. Он знал только, что „люди“ существуют для господ, чтобы господа могли, ничего не делая, пользоваться трудами этих несчастных крепостных. И такая бездеятельность, какую мы видим и в Обломове и в окружающих его, есть не что иное, как следствие крепостного права. Они все, деды и прадеды, они сами привыкли всё получать готовым. Эта самая главная черта, сделавшая из Обломова то, чем он стал… Вполне естественно, что, превратившись из ребёнка в юношу, вступив в жизнь, он испугался этой жизни. Он думал найти в начальнике департамента, в который поступил, отца родного и был совершенно подавлен, увидев в нём строгого судью его деятельности, и он бежал от службы и спрятался в свой халат, в котором мы его и застаём».
