– Я ужасно злилась, когда уходила из коттеджа в тот день. Мне казалось, что я никогда не прощу ему того, что он сделал. Я хотела навредить ему в ответ, но не знала как, – Элис провела загнутым пальцем по спине птицы в руках Финча. – Она принадлежала его матери. Несмотря на то, что они с отцом отвергли его, он берег статуэтку. Я решила – она для него что-то значит, и потому взяла ее. Даже когда я думала, что больше никогда не стану с ним разговаривать, я планировала вернуть птицу.
– Вы можете сами отдать ее Томасу.
Она покачала головой:
– Нет. Я не шутила, называя себя трусливой.
Статуэтка Доути теплела в руках Финча. Он рассматривал филигранные детали ее раскраски, ее форму.
– Я не думаю, что Томаса часто отвергали, Элис. Превозносили, чествовали – да. Но, кроме вас и его родителей, я не припомню никого, кто ушел бы от него по своей воле. Он не дает людям такой возможности. По всей видимости, ваш уход произвел на него глубокое впечатление, и он предпочел больше так не рисковать. Если вы задаетесь вопросом, почему он не приложил больше усилий, чтобы найти вас и Агнету, то, возможно, он просто не верил, что вы хотите быть найденными. По крайней мере найденными им.
Он опустил руку в портфель и вынул связку писем. Все они были адресованы Элис, и на каждом рукой Натали было выведено «Вернуть отправителю».
Элис замерла, глядя на письма, но не смея к ним прикоснуться:
– Натали добилась своего, верно?
– Она не помешала ему думать о вас. Вы есть в каждой картине, которую написал Томас. С того времени, как узнал о ребенке, и до тех пор, пока не оставил живопись. Я напрасно вам это говорю?
– Вы о птицах, – Элис посмотрела на свои руки и улыбнулась. – Я не знала об этом, пока не приехала сюда. И если бы не остановилась передохнуть у входа в галерею, могла бы не знать до сих пор, – она потянулась через стол и легко накрыла его руку ладонью. – Не думаю, что птицы предназначались мне, профессор. Я видела Томаса во сне в ночь перед тем, как найти Агнету. Думаю, он писал их для нее.
– Элис, я хотел бы помочь вашей дочери, если вы думаете, что она мне позволит. У меня еще остались кое-какие связи в Нью-Йорке, пара-тройка знакомых владельцев галерей. И похоже, у меня теперь будет больше свободного времени. Ее работы неповторимы.
Финч умолк, ожидая знака одобрения и не зная, заговорил ли он об этом, чтобы сделать приятное Элис, или потому что почувствовал искру кинетической энергии, когда увидел скульптуры Агнеты. В любом случае его предложение исходило от чистого сердца.
– У нее отцовский талант.
– У нее свой собственный талант.
Финч поколебался и сделал то, что считал своим последним долгом перед Байбером:
– Вы простили его? – спросил он.
Стивен и Агнета еще были снаружи. Налетая друг на друга, они неслись к задней двери. Финч подумал о том, как они молоды, как цветут румянцем их щеки, сколько силы в их длинных руках и ногах, как сияют их темные волосы.
– Мы с ним помирились, – ответила Элис.
Они ввалились в кухонную дверь вместе, толкаясь, чтобы опередить друг друга в гонке к дому, потом плюхнулись на два оставшихся стула, смеясь и потирая замерзшие руки.
– Элис, – начал Стивен, перегибаясь через стол, чтобы дотянуться до миски с крекерами. – Ничего, если я буду звать вас Элис? – не дожидаясь ответа, он продолжал: – Скажите, а можно будет сфотографировать вас с Агнетой под картиной? Не думайте ничего такого, просто я обещал своему работодателю, что буду держать его в курсе. Вне зависимости от конечного результата, я бы хотел показать ему, что мы нашли одну из недостающих панелей.
Стивен заметил, что Финч с Элис переглянулись.
– Картина не моя, мистер Джеймсон, – ответила Элис. – Но если Агнета не против, я тоже возражать не стану.
– После ужина, – сказала Агнета, и в ее тоне Стивен прочел предупреждение. Если ждешь от меня чего-то, не дави на нее.
На заднем дворе, когда Стивен отвлекался от темы искусства вообще и ее скульптур в частности, Агнета отвечала нехотя и односложно. Наконец он перестал ходить за ней и присел на край холодной кованой кушетки, ожидая, что она заметит потерю слушателя и вернется к нему.
– Устал? Или устал от моей болтовни? – спросила она.
– Я пытаюсь понять, каково это для тебя. Сначала мать, которой ты никогда не видела, появляется у порога с новостью, что умерла твоя тетя. А через несколько дней два незнакомца заявляют, что им интересны твои работы, которые, кстати говоря, производят огромное впечатление. Я бы не говорил этого, если бы искренне так не считал. Несколько лет назад мое высокое мнение о них кое-что бы значило. Теперь, к сожалению, это всего лишь мое высокое мнение, но по крайней мере оно основано на опыте и знаниях, если это служит каким-то утешением. Хотя признаю, что может и не служить.
– Стивен, ты, наверное, уже забыл, о чем собирался мне сказать. Я так точно потеряла нить.
– Я пытаюсь объяснить, что дело не только в том, что мне что-то нужно. Меня искренне интересует твое творчество, – Стивен махнул в сторону всевозможных скульптур, наводнявших двор. – Оно меня интригует.
Агнета подошла к одной из самых высоких скульптур – косяку рыб – и коснулась небольшого кусочка металла, который выглядел чуть темнее других. Его форма была не настолько симметричной, как у остальных рыб, которые кружили в воздухе по направленной вверх спирали. Присмотревшись внимательней, Стивен заметил, что Агнета немного сместила этот кусочек металла по отношению к другим и придала ему другой вес. Когда дул ветер, он двигался иначе, чем остальные, он трепыхался и дрожал, как будто ему было тяжелее плыть, как будто он боролся с волной, пытаясь не отставать от косяка.
– Я – эта рыбка, – сказала она. – Я выросла в этом доме. Я больше никогда нигде не жила, и мне нравится здесь. Но все в городе знали, что Тереза хоть и растила меня, не была мне матерью. Все знали, что кем бы ни был мой отец, он тут не показывался. Я пережила подростковые годы, убеждая себя, что мне все равно; я говорила себе, что быть другой не значит быть хуже.
Она убрала волосы с лица, и Стивен поразился тому, как она похожа на отца. Он почувствовал руку Байбера, железную хватку на своем запястье. Отец Агнеты, покажись он тут, наверняка распугал бы всех, кто осмеливался подойти к ней ближе, чем на пять футов.
– Я сделала эту скульптуру, потому что у меня всегда было чувство, будто я живу отдельно от остальных, против чего я не возражала, но в то же время ощущала страх остаться в хвосте, потеряться. Это можно понять?
Ее объяснение отозвалось в нем резонансом, но сам Стивен вряд ли сумел бы настолько ясно выразить эти чувства. Он смотрел себе под ноги, задумчиво хмурясь, не в силах сказать ничего, кроме:
– Да, я понимаю, о чем ты. Может быть, я тоже эта рыбка.
– Тогда нас двое. Свой собственный маленький косяк.
– Агнета, что Натали сказала тебе о матери? То есть об Элис?
– Довольно бестактный вопрос.
Стивен закусил губу, но не смог сдержать улыбки:
– Что смешного?
– Ничего. Просто ты говоришь, как Финч. Он тоже любит напоминать мне, что я довольно бестактный человек, так что твой вывод кажется разумным.
Агнета посмотрела в небо и зажмурилась:
– Элис точь-в‑точь такая, какой я ее представляла.
– Из снов?
– Из всего, что рассказывала Натали. Она говорила об Элис каждый раз, когда мы были вместе. Хотела, чтобы я узнала ее так же, как знает она, – она помотала головой и широко раскрыла глаза, как будто мир мог измениться за эти несколько коротких секунд. Она подняла руку и принялась загибать пальцы: – Умная. Настойчивая. Целеустремленная. Честная. Слишком осторожная. Преданная донельзя. Натали говорила, что в детстве всегда могла рассчитывать на сестру, что Элис была ее второй, лучшей половиной.
– Но…
– Она сказала мне, что моя мать умерла при родах.
Образ чарующей, притягательной незнакомки, какой Стивен видел Натали, испарился. Агнета опять посмотрела в небо и заморгала.
