способности? У нас же особенная работа, организационная!
— А в детском саду икру дают?
— Не знаю. Там молоко дают.
— Ну и погряз ты, Корнелий, не ожидал я от тебя.
— А чем ты лучше?
— Я светлое будущее строю.
— Я тоже. Под водительством товарища Пупыкина. А ты под чьим водительством?
— Дурак ты, Корнелий. У нас водительство демократическое.
— У нас тоже.
— Не пугай демократию с круговой порукой.
Второй Корнелий начал натягивать брюки. Разговор с двойником его встревожил и даже разозлил.
— Может, у вас и демократия, — сказал он. — Только твоей заслуги в том нет. Не прижали тебя, вот и гордый. А попал бы на мое место, куда бы делся? Некоторые сопротивлялись. Что это им дало? Что это дало народу? Где Стендаль? Где Ксения? Где Минц? Где Ванда?
— Где?
— В разных местах. Наш народ еще не дорос до демократии. Нам твердая рука нужна. Хорошо служишь — тебя ценят.
— Как ценят, не знаю, но сейчас будут разбирать твое персональное дело.
— Чего? — двойник сжался, как от удара в живот.
— Не чевокай, а слушай. Меня утром на шоссе видели, что я картошку собирал. Решили, что это ты.
— А зачем ты картошку собирал?
— Зиночке Сочкиной помочь хотел. Она ее в город несла.
— Это же преступление! Картошка по талонам, а она ее с поля украла!
— Помочь человеку, учти, это никогда не преступление. Потом я в магазине хотел купить лососины…
— Откуда лососина в магазине? Что за глупость?
— Я и говорю, что нет лососины в магазине. Так что эту глупость тебе припишут. Потом я на этой площади сказал, что Пупыкин уже помер…
— Я тебя убью! Ты меня погубить вздумал?
— Откуда я знал, что у вас такие порядки? Но главное то, что я на вашем активе Оболенскому про его моральный уровень сообщил.
— Ну кто тебя просил! Оболенский же пупыкинский друг!
— А никто меня не просил, кроме чувства собственного достоинства. Честь твою защищал.
— Что ты понимаешь в чести!
— А ты?
— Я-то понимаю. Честь — это дисциплина.
— Вот именно. В этом у нас расхождение. Так пойдешь на свою казнь или смоемся, пока не поздно?
— Я все объясню. Василий Парфенович меня простит.
— Ты там от всего отпирайся, — посоветовал Удалов. — Я не я, корова не моя.
Но двойник уже не слушал. Он рвался прочь.
— Погоди! — крикнул ему вслед Удалов. — Где мне Минца отыскать?
Двойник ничего не ответил. Ежась от дождя, он бежал через площадь к входу в Гордом, навстречу своей горькой судьбе.
Тогда Удалов, избегая людных мест, поспешил к своему дому. Он знал, кого ему искать. Старый друг и сосед, изобретатель Грубин не мог измениться.
Но и Грубин изменился.
Удалов заглянул к нему со двора. Комната была еще более захламлена, чем обычно. В ней почему-то было много частей человеческого тела, изготовленных из белой пластмассы, и Грубин сидел на продавленной кровати, держал голову в руках, будто хотел отвинтить. И медленно раскачивался.
Наверное, зубы болят, решил Удалов и постучал в окно.
Грубин поднял голову, посмотрел на Удалова тупым взглядом и вновь опустил голову.
Удалов тихонько вошел в дом, поглядел наверх — не смотрит ли кто со второго этажа — и толкнул дверь к Грубину. К счастью, она была открыта.
Удалов вошел в комнату и сказал:
— Привет, Саша. Ты чем-то расстроен?
— А ты не знаешь? — спросил Грубин, не поднимая головы.
— Пытаюсь понять.
— Тебе все ясно, — ответил Грубин. — Ты нашел свое место.
— А ты?
— Вот в том и ужас! — закричал Грубин. — Как же я так мог попасться? Ты мне скажи, как я мог попасться? Ну ладно, ты человек слабый, угодил в силки, даже биться не стал. Куца несут, туда и идешь. Но я-то творческая интеллигенция, всю жизнь гордился своей независимостью. И вот — стал соучастником преступления!
— Погоди, не все сразу. Давай по порядку.
Удалову захотелось понять, что произошло с Грубиным. Может быть, изменения только внешние, тогда еще не все потеряно.
— Мне с тобой говорить не о чем, — сказал Грубин.
— Почему же?
— Сам знаешь. Ты — номенклатура. Я — продавшаяся интеллигенция.
— А ты все-таки скажи. Допусти, что перед тобой не Удалов, а какой-то другой человек.
— Какой-то другой к Пилипенко доносить не побежит. А Удалов побежит.
— Не побегу, — возразил Удалов. — Честное слово.
— Ты правды захотел? Тогда держись! Скажу тебе, Корнелий, что за последние три года ты сильно изменился. С тех пор, как тебя этот Пупыкин приблизил, ты сам на себя не похож. Готов землю за ним лизать. А с Ксенией что вы сделали?
— А что?
— Только не говори, что ты подчинился силе! Другой бы никогда жену не отдал. Залег бы в прихожей с пулеметом, отбивался бы до последнего патрона. А ты выбрал Пупыкина. Ну, выбрал и пресмыкайся.
— А еще что? — спросил Удалов. Горько ему было слушать такие слова о своем двойнике. Но надо слушать. На чужих ошибках учатся.
— А с Минцем ты как поступил? Ты зачем Минца топил?
— Я? Минца?
— Зря я с тобой разговариваю — время впустую трачу. Только удивительно — как быстро меняются люди.
— Тогда слушай ты, — решился Удалов. — И постарайся мне поверить.
Он произнес эти слова так значительно, что Грубин в удивлении уставился на него…
— Я не Удалов, — сказал Корнелий Иванович. — То есть я Удалов, но вовсе другой Удалов. А настоящий Удалов сидит сейчас в Гордоне, на активе, и соратники топчут его ногами.
Вот что удивительно — Грубин поверил Удалову мгновенно!
— У тебя глаза другие, — признал он. — У тебя глаза прежние. Может, даже смелее. Объясни.
И Удалов объяснил. И про изобретение Минца, и про то, как Минц простудился и пришлось Удалову идти в параллельный мир вместо друга.
По мере того как он рассказывал, лицо Грубина светлело, морщины разглаживались, даже волосы начали завиваться.
Грубин вскочил, принялся бегать по комнате, опрокидывая предметы и расшвыривая пластиковые руки и ноги.
— Сейчас же! — закричал он, не дав Удалову договорить. — Сейчас же обратно! Беги отсюда! Тебе здесь не
