место. И если можешь, возьми меня с собой. Больше я здесь жить не могу!
— Спокойно, — остановил его Удалов. — Без паники. У меня задача — найти Минца. И вторая — во всем разобраться. А как исправлять положение, подумаем вместе. Рассказывай. Коротко, внятно. Начинай!
Последнее слово прозвучало приказом, и Грубин подчинился ему. Он остановился у стола, задумался.
— Даже не знаю, как начать. Произошло это три с половиной года назад. Был у нас предгором Селиванов.
— Помню, — подтвердил Удалов. — У нас он тоже предгором был. Потом на пенсию ушел.
— И занял то место его заместитель Пупыкин, Василий Парфеныч.
— У нас тоже. Все пока сходится.
— Времена, ты знаешь, были тихие, ни шатко, ни валко… Утвердили Пупыкина предгором, он сначала ничего вроде бы и не делал. Все повторял: как нас учил товарищ Селиванов… Продолжая дело товарища Селиванова…
— Смотри-ка, у нас тоже так начинал!
— Потом начались кадровые перестановки. То один на пенсию, то другой, того с места убрали, того на новое место назначили… и тон у Пупыкина менялся. Уверенный тон становился. Ботинки заказал себе в Вологде на высоких каблуках… Пилипенку приблизил… Это наш старшина милиции.
— Знаю, он у нас до сих пор старшина. Простой мужик, душевный. Председатель общества охраны животных.
— Против Пупыкина боролись. Был у нас такой Белосельский, не знаешь? Коля? В классе с нами учился.
— Еще бы не знать, — улыбнулся Удалов.
— Так этот Белосельский выступил. Потребовал, чтобы покончить с приписками и обманом, а развивать трудовую инициативу и демократию… да, демократию…
Удалов кивнул. Он эту историю отлично помнил.
— Не знаю уж, каким образом, все было сделано тихо — куда-то Пупыкин написал, кому-то позвонил, что-то против Белосельского раскопал. Только слетел Белосельский со своего места. И пришлось ему уехать за правдой в область. Не знаю уж, отыскал он ее там или нет — только в город он не вернулся. А для многих его поражение стало хорошим уроком. Поняли: опасно идти против Пупыкина.
— Вот как у вас дело повернулось, — вздохнул Удалов. — Теперь мне многое понятно.
— А дальше — пошло, покатилось. Пупыкин всюду выступал, говорил, какие мы счастливые, как наш город движется вперед семимильными шагами. И чем меньше товаров в магазинах становилось, тем громче выступал Пупыкин. И что грустно — как только люди убедились, что Пупыкин твердо сидит, не сковырнуть его, они по углам разбежались, каждый у себя дома боролся за демократию и гласность, а на собраниях голосовали, как надо.
— Понятно.
— Через год и ты, прости, Корнелий, сообразил, что лучше быть при начальнике, чем против. Как-то на собрании ты выступил против Пупыкина. И тут же тебе — выговор за выговором, а потом открыли против тебя уголовное дело за хищение стройматериалов.
— Да чтобы я похищал!
— Верю, что не похищал. Только ты после этого сник, со мной даже разговаривать перестал, а стал рядом с Пупыкиным на трибуне стоять.
— Быстро вы ко всему привыкли!
— А что откладывать в долгий ящик? Если тебе с утра до вечера объясняют, как повезло тебе с таким хорошим начальником, то лучше согласиться.
— И ты тоже согласился?
— В этом мое преступление! — воскликнул Грубин. — Ты же знаешь, я неплохой изобретатель. Я предложение сделал, чтобы пластмассу усовершенствовать, из которой игрушки на фабрике делали. И формы новые изобрел — думал сделать для дома отдыха шахматы в виде рыцарей ростом в человека, но легкие. А директор фабрики Мимеонов в то время решил Пупыкину угодить — наладить массовое производство его бюстов. Для того чтобы в каждом учреждении и в каждой квартире стояли. Вот он этим способом и воспользовался. Пупыкину эта инициатива понравилась. Меня консультантом на фабрику пригласили, премию дали. А когда Мимеонов начал для будущего счастливого города Великого Пупыкина статуи в натуральную величину изготавливать, приложил и я руку к этому безобразию. Теперь мучаюсь.
— Значит, другие не мучились и воспевали, а ты мучился, но тоже воспевал? — спросил Удалов.
— Только не надо иронии, — сказал Грубин. — Я же все понимал. И даже предупреждал Мимеонова — умерь свой пыл! Фильтров на заводе нету, отбросы у нас вредные, прорвет — весь город погубим. Ты когда к нам приехал?
— Сегодня утром. Видел я, до чего ваша деятельность довела. Костюм погубил и вообще всю одежду.
— Больше я на фабрику не выйду! Лучше пусть меня выселяют на сельское шефство, лучше на принудотдых… Что угодно — больше я с ними вместе шагу не сделаю.
— Погоди, не части. Мне ваша система не совсем понятна.
— А у вас иначе?
— Мне сейчас некогда тебе объяснять — скажу только, что твой Пупыкин уже на пенсии, уголовное дело против него возбуждено…
— Что? Не может быть! Какое счастье!
— Не суетись. Будет время — расскажу. Мне сейчас главное — узнать, где Минц, что с ним, здоров ли, почему его дверь опечатана?
— Не знаешь? Он же на принудотдыхе. За саботаж.
— Минц? За саботаж?
— Он не оправдал. Гравитационный подъемник собственными руками сломал, чтобы статую не воздвигать.
— Говоришь, гравитацию изобрел?
— Точно знаю — изобрел, мы с ним вместе испытывали.
— А для Пупыкина — ни-ни?
— Он принципиальный.
— Значит, есть все-таки принципиальные?
— Принципиальные, конечно, есть. Немного, но есть, — признался Грубин. — Но за принципы приходится дорого платить. И Минц заплатил. И Ксюша твоя…
— Да, совсем забыл. Что за история с Риммой?
— Когда Ксюшу на сельхозшефство отправили…
— Понятнее!
— У нас сельское население разбежалось, — объяснил Грубин. — По другим областям. Хозяйства обезлюдели. А Пупыкин в область всегда рапортует, что у нас постоянный прогресс. Что ни год, сеем на пять дней раньше, собираем на три дня раньше, и растут урожаи на три процента в год. Поставки он всегда выполняет. Только из-за этого в городе жрать нечего, а в поле работать отправляют всех, кто несогласный, или подозрительный, или кто не нужен. Половину учителей отправили, врачей больше половины, весь речной техникум там копает и пропалывает… А из футболистов и самбистов Пупыкин создал дружины, которые людей придерживают. Их на усиленном питании держат.
— Значит, крепостное хозяйство?
— Нет, это сельхозшефством у нас называется. Но что странно, Корнелий, — те, кто в городе остался, считают, что
