Эрнольв остановился: было так тяжело, как будто всю эту невообразимо громадную гору он тащил на плечах. Силясь отдышаться, он прижал руку к груди. Рунный полумесяц казался теплым и слегка дрожал, то ли в лад дыханию Эрнольва, то ли от своего собственного, тоже нелегкого дыхания. Но все же амулет жил и вливал в кровь Эрнольва новые силы. Надолго ли их хватит?
Стена заворачивала. Эрнольв тоже повернул, шагнул сначала осторожно, везя подошвой по полу. Никакого провала не оказалось, и дальше он пошел смелее. Судя по шороху, кто-то из хирдманов отправился вместе с ним. Эрнольв опять попробовал окликнуть, уже не надеясь на ответ. И услышал только тишину и сосредоточенный шорох – окаменевшие душой люди искали дорогу дальше, в глубину горы, к своей новой матери, в свой новый истинный дом.
Не зная, долго ли идет по каменному подземелью, сколько раз повернул и глубоко ли под землю забрался, Эрнольв уже почти отчаивался. Ему не нужны были сокровища Медного Леса, он вообще не хотел идти сюда, а здравый рассудок, сохраненный вопреки всем троллиным чарам, позволял в полной мере осознать ужас нынешнего положения. Не услышав ни единого слова в ответ, он окончательно уверился: отсюда не выбраться, все они навсегда останутся в горе и погибнут, умрут от голода и жажды, задохнутся или просто застынут, окаменев, окованные чарами подземных духов. Эрнольв не хотел умирать: горячим ключом в нем билось жгучее желание выбраться на волю, на свет, вернуться домой, к Свангерде. Почему-то именно сейчас он верил, что она ждет, что они могли бы быть счастливы вместе. Ингирид забылась, как будто у него и не было никогда никакой жены, а только смутный неприятный сон, от которого надо поскорее очнуться, вернуться к светлой и радостной яви.
Сделав еще несколько шагов, Эрнольв остановился. Тишина оглушила, как будто камнем забило и уши. Слух не улавливал шороха шагов: то ли товарищи выбились из сил и отдыхали, то ли он остался один. Колени ослабели, и он сел на пол, прислонясь плечами к жесткому камню стены. Темнота давила и душила, но страшнее всего было одиночество – холоднее льда, тяжелее камня, мрачнее ночи. Пока рядом шли люди, пусть очарованные колдовством горы и забывшие себя, сохранялась какая-то надежда. Но сейчас он остался один, и у него больше не осталось сил идти дальше. Непроглядная тьма, каменный холод, цепенящее дыхание горы сковали все существо; зрение умерло, утратив свет, слух умер, утратив звук, и только дыхание в груди еще тлело, ловя остатки воздуха. Той жизни, что правила здесь, не требовались ни свет, ни звук, ни воздух.
Чьи-то тонкие холодные пальчики коснулись руки. Эрнольв сильно вздрогнул, поднял склоненную голову. По-прежнему было темно и тихо. Но рядом появился кто-то: не теплый и плотный, как человек, а легкий, полупрозрачный, почти такой же холодный, как камень, но подвижный. Не видя и не слыша ничего, Эрнольв всей кожей ощущал рядом присутствие неизвестного существа, слышал медленное, редкое, неглубокое по сравнению с человеческим дыхание.
– Пойдем,– чуть слышно прошелестел голос. А может быть, и не голос, может быть, чужая мысль коснулась сознания Эрнольва и пробудила от оцепенения.– Пойдем со мной.
Повинуясь пожатию холодных, но сильных пальцев, он поднялся и сделал неуверенный шаг. Все чувства застыли, он не боялся, даже не пытаясь угадать, кто и куда ведет его. Вели – и он шел, послушный силам, которые властвовали здесь, в чреве горы.
Они шли вперед. Чувства Эрнольва понемногу оживали, и он уже замечал, что проход сужается и поднимается – стало чуть легче дышать, воздух немного потеплел. Через какое-то время он снова владел своим рассудком и телом, только чувствовал усталость. Но и усталость свидетельствовала о том, что еще жив. «Пока горшок трещит – значит держится!» – вспомнилась одна из любимых поговорок матери. А с нею и сама фру Ванбьерг, отец, Свангерда, усадьба Пологий Холм – все, что составляло его жизнь.
Щурясь, Эрнольв отчаянно пытался разглядеть в темноте тонкую невесомую фигурку того, кто по-прежнему держал его руку тонкими и холодными пальчиками. Сумрак постепенно редел, уже можно было рассмотреть женщину, худощавую и высокую, лишь немного ниже самого Эрнольва. В ее неслышном скользящем шаге, в легких подергиваниях стана и плеч, походивших то ли на судорогу, то ли на дрожание тени от огня, угадывалось что-то знакомое.
– Кто ты?– окликнул он, не слишком надеясь получить ответ, но желая услышать хотя бы свой собственный голос.
– Меня называют Асплой, но это имя не даст тебе власти надо мной,– прошелестела темнота.
И Эрнольв вспомнил. Точно так же, тихим невнятным голосом, похожим на шелест ветерка, проползающего меж ветвями, говорила ведьма, встреченная когда-то над озером. Это она. Она явилась в подгорные глубины, чтобы вывести его на свет.
Проход снова стал расширяться. Вокруг светлело, впереди мелькнуло ослепительно белое пятнышко. Эрнольв сначала принял его за какой-то особенный подземный огонь и только потом понял, что видит свет. Обыкновенный свет пасмурного зимнего дня. И еще через несколько шагов путники оказались в широкой пещере, зев которой открывался в незнакомую долину, густо заросшую можжевельником. Но кусты едва виднелись: долину засыпал пышный, свежий снег. С порывами ветерка в пещеру залетало его влажное бодрящее дыхание.
– Иди,– сказала Аспла, обернувшись к Эрнольву и выпустив его руку.– Дальше я не должна тебя провожать. Я не должна была и выводить тебя из горы, но ведь я обещала помочь увидеться с Лисицей. Я не могу привести его сюда. Но теперь ты найдешь его сам. Амулет поможет тебе. Я видела у него такой же и знаю, что они тянутся друг к другу.
Эрнольв смотрел на девушку-ведьму, стараясь разглядеть лицо, но в полумраке пещеры оно расплывалось, заволакивалось серой тенью, виднелось только зеленоватое мерцание узких, по-звериному настороженных и по-человечески грустных глаз. Все странное, неуловимое, необъяснимое существо сосредоточилось и отразилось в них. Эрнольв хотел что-то сказать, как-то поблагодарить ее, но не находил слов. Какие человеческие слова имеют цену в этом медленно дышащем мире?
– А что будет… с теми?– спросил он, неуверенно кивнув назад, где узкий черный проход уходил в глубину горы. Эрнольв вспомнил своих зачарованных товарищей, и ему снова стало страшно. Это мертвые ничего не боятся. А живым страшно, и потому страх – тоже доказательство жизни.
Аспла передернула костлявыми плечиками:
– Съедят.
Эрнольв хотел спросить, кто съест, но не решился. Он и сам знал, но назвать имя не смог бы – для этого не было слов в человеческом языке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
