Читаем без скачивания Русский батальон: Война на окраине Империи - Роберт Фреза

— Шееперс только что объявил, что слушать эту передачу — преступление, за которое следует отправлять под военный трибунал.

— Я вот все никак не пойму, с чего это вы выбрали его своим оловянным божком? Полпланеты сейчас слушает. — Мигер ткнул пальцем в сторону расположения лагерей. — Неужели человек думает, что если он запрещает, то и слушать никто не будет?

— Я больше не знаю, что думает этот человек. Стоит всей этой братии собраться да начать восхвалять друг друга, как здравый смысл тут же улетучивается в трубу, — ответил Пинаар.

Пинаар имел тяжелый разговор с Шееперсом утром, при солнце, до дождя. Шееперс был окружен своей свитой. Изолированный от происходящих на планете несчастий и вообще от всего, он пытался оказать влияние на Пинаара.

— Вы же последним выбрались из Кругерсдорпа! — громко воскликнул Шееперс, как будто в этом факте было что-то героическое и Кругерсдорп был чем-то большим, чем кровавое фиаско.

Пинаар тогда только посмотрел на героические физиономии облепивших генералиссимуса приспешников, потом на пораженные артритом колени и хилые ноги вождя. Если спасение Пинаара из Кругерсдорпа и казалось чудом, то выход Шееперса из Эландслаагте был дорого куплен.

«У меня больше нет коня, — сказал он тогда, и это было правдой. — А сам я не могу бегать так же быстро, как в молодые годы».

Бедный Коос Гидеон дышал тяжело, как лягушка. А дурной и опасный Стридом шипел, словно змея. Пинаар подумал, что, если дьявол придет в день Страшного Суда, чтобы взять свое, Шееперс выступит с восторженной приветственной речью.

Пинаар вспомнил все это и болезненно улыбнулся.

— Откуда у них здравый смысл! — повторил он Мигеру, который весьма снисходительно относился к непонятному бормотанию старика.

— Не мешало бы вбить в них этот здравый смысл, — ответил Мигер. — Скоро этот ваш Бейерс зачитает еще имена. Имперцы ведут регистрацию захоронений, и цифры отрезвляют. Грубо говоря, соотношение — двадцать к одному. Это здорово понижает дух. А тут еще поветрие, которым мы инфицированы. Пситтакоз — так это назвал Бейерс. Жуткая штука. Ваш маленький оловянный божок подумал, что мы будем с этим делать? — Мигер приятно улыбнулся. — А знаете, Хендрик, до сих пор мне никогда не приходилось видеть, чтобы войну останавливали по телевизору.

Пинаар продолжал смотреть в бесконечность.

— Не мели ерунды, — проворчал он.

Мигер усмехнулся. Голос его прозвучал игриво, но слова были до жути серьезными:

— Все кончено, Хендрик. И теперь те, кто поглупее, чувствуют растерянность, а остальные из нас начинают думать о себе. Может быть, это моя личная повышенная чувствительность, Хендрик, но я очень не люблю, когда меня употребляют. А это факт, что кое-кем из нас попользовались самым бессовестным образом, и это особенно неприятно.

Пинаар не ответил, и Мигер в какой-то миг подумал, что он его и не слышал. Тогда, поменяв тему, он сказал:

— Вы сегодня утром так задержались с прибытием, что я начал думать, будто с вами приключилась неприятность.

Чуть не приключилась, подумал Пинаар. Самолет имперцев накрыл их и превратил передний грузовик в пылающий факел. У Пинаара были ожоги на руках и лице.

— Я остановился в сельском доме, чтобы позвонить своей внучке, — пояснил он.

— С моей точки зрения, это нарушение правил конспирации и безопасности. Разве Гидеона Кооса это не могло обеспокоить?

— Вы не знаете и половины всего, Даниэл, — сухо ответил Пинаар.

— Так. А она что сказала?

— У нее было свое мнение. Она хотела узнать, не свихнулся ли я.

— Ну и что вы ей сказали? — полюбопытствовал Мигер.

— Когда я узнал, что она сделала, то задал ей аналогичный вопрос. — Пинаар покачал пальцем. — Спокойно, Даниэл. Мне надо подумать.

Он поплотней завернулся, чтобы защититься от дождя, и ушел в раздумья — раздумья солдата и мужчины.

Это была очень умная проделка имперцев — выпустить против них всадника на бледно-зеленой лошади. Пинаар знал его имя — Смерть. С помощью вручную изготовленных тифа, холеры, тифоидов, дизентерии он менял ход тысяч кампаний и по своей прихоти свергал династии. Ему была дана власть над всей Землей.

Мысли путались, обгоняли друг друга. Пинаар не считал себя человеком, любящим копаться в себе, но старый солдат знал, что он беспощаден к себе так же, как и к другим.

В окруживших его изможденных липах он уже заметил признаки лихорадки. Люди принадлежали к разным лагерям. Они, может, всего через день поймут, что с ними, но уже в обстановке всеобщей паники.

На планете Зейд-Африка карантин, обеспечиваемый космической изоляцией, и отсутствие местных заболеваний сделали местных жителей, к тому же в большом количестве сосредоточившихся в лагерях, беззащитными перед неизвестной инфекцией. Пинаар не знал, как имперцы распространили среди них инфекцию, но это было и не важно. Факт оставался фактом: все было сделано быстро и эффективно и избежать этого буры не сумели. Пинаар дожил до того, что увидел разобщенную нацию и разбитую армию.

Коос Гидеон и его подручные не сумели удержать под контролем своих людей. Удар, нанесенный по ним, и бесчисленные жертвы привели к эрозии их веры.

И этой вере никогда не суждено будет возродиться. Повстанческие группы, создававшиеся Стри-домом, уже не вернутся. Разметенные имперцами, лишенные боевого духа солдаты будут отнюдь не но-. сителями памяти о славных победах над имперским кулаком. В них останется только страх и холод в сердце и семена инфекции.

Насмерть перепуганные люди толпами повалят к имперцам за лечением. Фермы и поселки будут закрывать двери перед людьми, гонимыми имперскими волчьими стаями по всей планете, и след их будет отмечен больными и умирающими.

Разве не может смертность при таких условиях в перспективе достигнуть двадцати, тридцати, а то и семидесяти процентов? Это знают только имперцы. Но они этого не скажут, а слухи вздували эту цифру до небес.

Пинаар понимал, что незапятнанные люди потянутся к Альберту Бейерсу. Его голос был ясен, а руки чисты от грязи поражения и диких потерь, позора атомного уничтожения. В тот момент, когда война-переросла в войну Кооса Гидеона Шееперсалгего обшарпанного Ордена против Бейерса и его голоса надежды, она была обречена на поражение.

Но даже в этих обстоятельствах, забыв о первоначальных причинах раздора, обезумевшие братья будут бить по братьям. Те, кто успеет раньше поднять руки, будут притеснять тех, кто не успел этого сделать, а эти, со своей стороны, станут убивать первых из ненависти и горя. Лихорадка и голод расползутся по стране, поскольку люди оказались оторванными от домов и полей. Бурский народ окажется разделенным, нация угаснет.

В конце концов на планете останется жалкое подобие страны африканеров, страдающих, истекающих кровью. Лишь самые безжалостные люди способны спокойно наблюдать за таким исходом. Но гораздо чаще безжалостных людей войны начинают маленькие, запуганные людишки, которые закрыва-> ют глаза на посланные Богом знаки.

Кто-то сказал, что бурский народ может спастись бегством… Может вернуться к дикости, вверив свою судьбу в руки Господа, чтобы он кормил их, как первых переселенцев.

Они могут погибнуть, нация дикарей.

Пинаар взглянул на свои руки и подумал о собственных заброшенных полях. И решил, что тут не о чем дебатировать и состязаться в доводах. Он видел все безжалостно ясно и не был настолько безжалостным, чтобы пожелать своему народу плохого.

Он знал, что есть люди, которые не согласны с ним и думают иначе. Он также знал, что есть люди, безжалостность которых не имеет границ — в силу их личных амбиций.

После всех этих размышлений Пинаар с холодным бесстрастием обратился к Мигеру.

— Моя внучка свое дело сделала, и сделала правильно, — сказал он загадочно. — Теперь я должен сделать свое. — Он снял головной убор, тщетно стараясь стряхнуть с него воду. Потом он произнес: — Мой ирландский собрат, Коос Гидеон, скоро соберет встречу. Я думаю, самое время поговорить.

Перед собранием, на которое Шееперс созвал всех своих генералов, Пинаара беззастенчиво обыскали у дверей на предмет наличия оружия. Пинаара это даже немного позабавило — тем, что Шееперс или Стридом так дрожат за свою старую шкуру.

Обе ноги у него были натерты, правая так, что на нее было невозможно наступать. Пинаару впервые пришло в голову, что он, похоже, действительно старик. Он сжал губы. Он подумал, что есть такие вещи, которые старые люди не могут просто так оставить молодым.

Говорил Стридом, но Пинаар почему-то не слышал ни слова. Пинаар обводил глазами зал и буквально физически чувствовал смердящий запах страха. Многие кашляли. Пинаара поразило, как мало осталось из тех, кто начинал все это. Что Бог ни делает, все к лучшему.