И нравилось смотреть на скованного зверя. Красивого зверя. И пусть лицо у Сонхейда сложно было бы назвать привлекательным, но тело… крупная, рельефная мускулатура, сильная шея, широкие гордые плечи, твердый накачанный живот, и сейчас, когда он был напряжен как струна, под кожей проступили вены. Зверь.
Настоящий зверь, взбешенный, доведенный до предела, полный ярости и закованный зверь. Почему-то подумалось, что, будь альфа тигром, он не покорился бы ни одному дрессировщику. Да вообще никому, ощущалась в нем эта неукротимая животная ярость…
Внезапно поняла, что меня эта ситуация заводит.
Действительно заводит чисто в физическом плане… Как-то еще неожиданнее пришел вопрос: «А его?» И вопрос вдруг стал очень-очень важным, совсем просто.
– Слушай, Сонхейд, – я облизнула почему-то вмиг пересохшие губы, а затем осторожно сползла по нему ниже, – я, вообще, очень хотела побеседовать, но вот, знаешь…
Опустилась еще немного ниже – и да, он был возбужден! Очень-очень-очень сильно возбужден. Настроение скакнуло градусов на десять вверх. Не знаю почему.
– Говорить, – вдруг хрипло произнес оборотень.
– Что?
– Ты… хотела… поговорить!
– Мм-м? – вдруг поняла, что меня словно оглушило осознание того, насколько сильно меня хотят.
И единственное, что я хотела сейчас ощущать, – жар его плоти. Не тела, а именно… О чем я думаю?
– Так что я хотела? – спросила шепотом.
– Мне тоже интересно, – хрипло выдохнул Сонхейд.
А я смотрела на него и чувствовала, как учащается сердцебиение, как дыхание становится все глубже, как начинает кружиться голова… и я все равно смотрю, получая почти кайф от его мощи, его силы, его гнева. Это все было как наркотик. И как в тумане я видела его сведенные челюсти, побелевшие губы, суженные от ярости глаза… Мне нравилось! Все это! Мне так нравилось, и на фоне эйфории от самой первой в наших отношениях победы эмоции просто захлестывали.
– Поговорить? – Я потянулась и потерлась об него как кошка. – Да, альфа, мы побеседуем…
Практически легла, а затем потянулась вперед, скользя всем телом по напрягшейся до предела груди, чтобы, едва коснувшись губами его плотно сомкнутых губ, прошептать:
– Например, о прошлой ночи…
Янтарные глаза полыхнули огнем.
А я постаралась припомнить его вчерашние слова и начала с главного:
– Знаешь, чем отличается страсть от любви?
Естественно, промолчал.
Подавив улыбку, я прошептала:
– Я покажу. Запомни, Сонхейд, это любовь.
И, закрыв глаза, поцеловала его, очень нежно. Так, как мне хотелось бы поцеловать мужа перед алтарем, так, как герой целует героиню в старых фильмах, так, чтобы показать хоть частичку того мира нежности, заботы и любви, который каждая любящая женщина мечтает подарить тому единственному, который затмит для нее солнце, звезды и вообще все. И я целовала его, знаю, что увлеклась, просто… наверное, нравилось. И когда я остановилась, в глазах стояли слезы.
В моих.
В его горел только холодный желтый огонь.
– Это была любовь, – почему-то уточнила я, – а вот это уже страсть.
И поцеловала снова, страстно, жестко, прикусив его нижнюю губу и заставив податься мне навстречу. Рыкнул, попытался вырваться и получил второй укус, значительно более чувствительный. В следующее мгновение Сонхейд ответил на поцелуй. Жадно ловя мои губы, потянувшись навстречу, рванувшись всем телом…
Я остановилась в тот же миг.
Села, даже уперлась ладонью в его грудь, словно боялась, что он сейчас поднимется и продолжит. Мне стало грустно. Горько даже и безумно обидно. А чего я хотела? Любви? Грустно.
– Выбираешь страсть? – риторический вопрос после более чем показательной реакции.
– Тебя, – хрипло ответил Сонхейд.
Понятно, задавать вопросы бесполезно. Хотя нет, один важный был:
– Вчера, – я обвела кончиками пальцев его губы по контуру, – ты сказал, что я… жертва. И таким, как я, место в клетке, да?
Промолчал, разве что глаза сузились сильнее.
Молчим, значит… Я разместила обе ладони на его груди, чувствуя, как вздрагивают могучие мышцы под моими пальцами. Почему-то очень захотелось сделать ему больно, хоть немного. Зная, что на нем все заживет через минуту, я могла позволить себе чуть-чуть выйти за рамки человечности.
Взглянула в янтарные глаза и впилась ногтями в его кожу!
Не сильно, но ощутимо. Оборотень вздрогнул. Медленно, царапая кожу, двинула руки вниз, к напряженному животу.
Я хотела сделать ему больно?
Я сильно ошиблась. Потому что в тот миг, когда мои ногти начали вырисовывать на его теле красные борозды, Сонхейд вдруг задышал так, что вся грудная клетка ходуном заходила. И глаза он закрыл, только ноздри вздрагивали.
Откровенно психанув, усилила нажим, оцарапав до крови…
– Ким, – хриплый рык, – остановись… пожалуйста.
Замерла, потрясенно глядя на невменяемую альфа-сволочь. Или я чего-то не понимаю, или Сонхейд в дополнение ко всему еще и мазохист.
– Больно? – зло поинтересовалась я.
– Ким, – он распахнул глаза, взглянул на меня потемневшим от страсти взглядом и прорычал: – Никогда так не делай! Никогда! Ясно?!
Мило улыбнулась – впилась в него всеми ногтями и оцарапала живот. Взвыл! Не от боли, от наслаждения! Дернулся так, что едва не выломал спинку железной кровати, к которой наручники были пристегнуты.
Действительно мазохист? Я поверить не могла. А следовало бы.
Сонхейд дрожал. Весь. На висках проступили бисеринки пота, мускулы были напряжены до предела, казалось, тронь – взорвется. И глаза закрыты, только дышит – тяжело, напряженно, шумно, и губы кусает, словно сдержаться пытается.
– Сонхейд, – я убрала руки, даже за спину спрятала, – что с тобой?
– Ничего, – ответил, все так же с трудом дыша, – но тебе следует знать, Ким, волчицы царапают своих самцов исключительно в состоянии дикого возбуждения. Оцарапать до крови – фактически признание в том, что она потекла. Не царапай больше!
Замерла. Несколько секунд раздумывала над поступившей информацией, а после – плавно положила ладони на его грудь, впилась ногтями…
– Ким!!! – рык, потрясший стекла.
Провела вниз, оставляя десять красных борозд, первые, кстати, уже стремительно затягивались.
– Ким, хватит! – рык, переходящий в хрип.
Сжала его, дернувшегося всем телом, бедрами, а едва прекратил вырываться, ехидно процитировала его собственные слова:
– «Ты моя жена и моя леди, единственное, чем тебе позволено интересоваться, это моими пожеланиями в отношении наших ночей. Все!» – впилась ногтями еще сильнее и прошептала: – А ты, Сонхейд, для меня вообще никто, и указывать мне ты права не имеешь. Ясно?
Глаза распахнул мгновенно. И взгляд, полный ярости, хмурый, напряженный.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
