Погруженная в сборы, как в последний путь, она не приметила, как оставленный ею листок сначала исчез с каминной полки, а потом быстро появился вновь.
В пути Когтищев был полон светлой грусти и сострадания. Зоя боялась, что он примется её отговаривать, но он лишь деликатно выслушивал её жалобы. В конце концов, Зое Федоровне стало даже немного досадно, отчего он не уговаривает её переменить решение? Неужели ему совершенно все равно, что вот-вот она, юная и прекрасная, уйдет в монастырь! Подумать только, её любящий брат и Лавр, который пылал к ней затаенной страстью, в этом она была совершенно уверена, оба легко и почти равнодушно отпустили её погибать во цвете лет! Как это горько, как жестоко!
Она всхлипывала, но плакать от души боялась. Ей не хотелось, чтобы у Когтищева на память об их последнем путешествии остались её красные припухшие глаза. Поэтому она только мяла платочек, губы чуть кривились. Тонкая шейка, охваченная черным воротом, маленькое ушко, непослушная светлая прядь. Траур придал её изящной фигуре еще больше стройности и хрупкости. Когтищев, упивался ею, её прелестью, её страданием. Да, да, именно это страдание придавало лицу Зои необычайную одухотворенность. И он страшно злился, досадовал, что неприлично в данных обстоятельствах иметь желание извлечь из багажа свой фотографический аппарат и сделать несколько потрясающих снимков Зои.
По прибытию в Энск остановились в местной гостинице, убогой и запущенной, впрочем, как множество провинциальных гостиниц на Руси. Заняли два номера по соседству. Зоя все дни проводила в молитве и размышлениях, Когтищев же отправился за интересными снимками.
Зоя между тем набиралась духу, чтобы пройти эти последние шаги до монастырских ворот. Но к её удивлению, с каждым днем её решимость таяла, как первый, еще непостоянный снег. Она ходила в храм, долго молилась, и вот уже, казалось, решилась. Но что же, что ей мешает? Она даже покрутилась вокруг себя в маленьком тесном номере, как будто искала что-то позади себя. И вдруг поняла. Ей мешает спутник, который верно оставался рядом, пока она не приняла решения. Когтищев, его сильное гибкое тело, выразительные пальцы, его всполохи страсти за стеклами очков, которые он подавляет усилием воли, когда говорит с ней. И тут как назло, вспомнилось приключение с пегемо в Египте, когда он выдернул её из воды и из пасти чудовища, а потом визит в мастерскую…
В дверь постучали, и она отворилась. Зоя даже не поняла, ответила ли она на стук, так испугали её собственные ощущения и мысли. Лавр вошел и поставил на пол кофр.
– Простите, я побеспокоил вас, Зоя Федоровна…
Он не договорил. Ему не надо было говорить. Хороший охотник всегда знает, когда пришло его время. Лавр стремительно, в один прыжок перескочил всю комнату и стиснул Зою в объятиях.
Эпилог
Пароход величаво покидал Босфор, оставляя за собой константинопольский берег, тонкие минареты мечетей, суету судов и лодок, разноголосые крики порта. Пассажиры пребывали в возбуждении, свойственном людям, которые переполнены впечатлениями и страстно желают обсудить увиденное. Когда люди долго плывут на пароходе, то мало-помалу невольно становятся знакомыми, хотя бы самую малость, для поддержания беседы и светских приличий. Правда, обязательно найдется тот, кому совершенно безразлична остальная публика и нет никакого желания прерывать свое одиночество. Таковой пассажир всегда возбуждает любопытство своей мнимой таинственностью. На сей раз на борту находилась дама, светская, с достатком, что не вызывало сомнений, при взгляде на её гардероб и драгоценности, с изысканными аристократическими манерами и удивительной внешностью. Она не была молода, по всему угадывался возраст: чуть различимые морщинки у глаз и губ, овал лица уже не имел четкой определенности и опасно угадывался маленький второй подбородок. Иногда, когда её голову не украшала модная шляпа, солнечный луч некстати выхватывал отдельные седые волосы в пышной прическе. Но что удивительно, все эти явные признаки времени ничуть не умаляли красоты дамы. Спокойно и с достоинством она совершала свое путешествие в полном одиночестве, вызывая неподдельный интерес других пассажиров, особенно господ. Некоторые были бы не прочь завести знакомство с одинокой и прекрасной незнакомкой. А вдруг она вдова, а вдруг она богата и свободна? А может она скучает, и ей нужен любовник? Но что-то в её движениях, свободных, и грациозных, лишенных суетности, в её взгляде, направленном скорее внутрь себя, говорило о том, что её мир уже полон. Она вежливо, но твердо всякий раз давала это понять наиболее назойливым. Удивительно, но и окружающие красоты её, казалось, тоже не очень волновали, словно она это уже видала. Она мало выходила из своей каюты, а если и выходила, то подолгу стояла у борта или медленно гуляла по палубе.
Мой проницательный читатель, ты конечно, уже узнал Серафиму Львовну. Минуло полтора года после трагических событий в доме Соболевых. Серафима долго не решалась расстаться с трауром. И все же черное отправилось в сундук. Теперь чаще всего её видели в чудном розовом платье, которое изумительно шло ей, невольно притягивало взоры к её стройной фигуре, открытым рукам и шее, чуть тронутой солнцем.
На палубе, по которой гуляла Серна, частенько в креслах отдыхала пожилая чета. Супруга уже давно и ревниво следила за прекрасной незнакомкой, которая невольно возбуждала интерес её мужа.
– И как это можно так смело и вызывающе нарядиться в розовое, точно юная девушка! И это в её годах! Ведь она немолода. Совсем немолода! Нет, розовое в таком возрасте просто неприлично! – прошипела жена, скрывая любопытный взгляд под широкой шляпой.
– Полно, матушка, ворчать-то! И то правда, ежели бы вы, моя дражайшая, опять бы надели то веселенькое платье в розовый цветочек, что было на вас… э… ну, словом, тогда… было бы очень недурственно. – И он окинул жену критическим взглядом, что привело её в совершенную ярость.
– Вот еще, глупости! В цветочек, в розовый! Да где уж платье-то! Истлело небось. Все вы, мужчины, таковы. Вам всегда чужой плод слаще, да цветок ярче! Нечего глаза-то пялить, дырку на ней просверлите! Вот, газетку читайте, специально припасла для вас! – и она сунула мужу в руки газету.
Тот вздохнул, но покорно подчинился. Неужто из-за незнакомой дамы разгорится супружеская ссора? Тотчас же пойдут в ход старые упреки и прегрешения прежних лет. Нет уж, и впрямь, безопасней уткнуться в газету. Газету жена извлекла случайно, ею были проложены вещи в дорожном бауле. «Петербургский листок» годичной давности. Ну да что поделать, придется шелестеть устаревшими новостями.
