Тот вздохнул, но покорно подчинился. Неужто из-за незнакомой дамы разгорится супружеская ссора? Тотчас же пойдут в ход старые упреки и прегрешения прежних лет. Нет уж, и впрямь, безопасней уткнуться в газету. Газету жена извлекла случайно, ею были проложены вещи в дорожном бауле. «Петербургский листок» годичной давности. Ну да что поделать, придется шелестеть устаревшими новостями.
Серафима Львовна проплыла мимо, не подозревая о том, что стала причиной маленькой семейной бури. Супруг ревнивицы украдкой проводил её взглядом из-за газетной кромки.
– Что пишут-то? – послышалось сердито рядом.
– Да вот, интересно, о фотографиях, – быстро отозвался муж, вперив взор в первый попавшийся заголовок.
– Да что же в них особенного, интересного? – жена продолжала досадовать и раздражаться на весь белый свет.
В ответ муж стал громко читать вслух и постепенно они увлеклись статьей. Репортер рассказывал читателям о выставке фотографий известного автора Лавра Когтищева.
«Сия выставка наделала в столице много шума, ибо некоторые работы автора произвели на зрителя неизгладимое впечатление. Все фотографии были представлены по разделам. Отдельно его уже ставшие знаменитыми «ню», отдельно необычайно выразительные пейзажи, портреты, особняком сюжеты из Египта.
В укромном уголке внимательный зрительский взгляд обнаружил донельзя странные работы. Вид умирающего юноши, покрытого отвратительными язвами и непонятные головы мужчины и женщины, в песке. Тотчас же начались толки и разговоры о том, кто же изображен на этих фотографиях. Тем более, что автор категорически отказался комментировать творческий замысел. Многие вспомнили недавнюю смерть кузена Когтищева от непонятной кожной болезни, что усугубило критические стрелы в адрес автора, и разгорелись споры об этической ценности подобных творений. Но еще больший шум образовался вокруг второй фотографии. На другой день после открытия, с утра служитель, обходя выставку, вдруг с изумлением обнаружил, что изображение на фотографии изменилось. Он поспешил известить господина Когтищева, который как раз прибыл в сопровождении своей родственницы, вдовы покойного дяди, известного столичного историка профессора Соболева. Господин Когтищев и госпожа Соболева приблизились к загадочной фотографии, и тут дама вскрикнула и потеряла сознание. Изумленный взор обнаружил на фотографии изображения, которые до этого там совершенно отсутствовали. А именно! Головы мужская и женская, по слухам, женская – это именно сама и есть Соболева, располагались на песке, на расплывчатом неотчетливом фоне. Теперь же на этом фоне вдруг выступили необычайно четко, словно их высветили особым образом, несколько массивных колонн, украшенных капителями в виде цветов лотоса, стена разрушенного неизвестного храма, и самое удивительное, огромная каменная фигура, подобная известному Сфинксу, только с великолепно сохранившимся женским лицом.
Господин Когтищев дал маловразумительные ответы в связи с событием на выставке. Некоторые вспомнили увлечение покойного профессора Соболева неким мистическим городом в пустыне, именуемым Альхор, который, якобы, является иногда путникам. Да и автор работ пытался объяснить происходящее именно влиянием сего странного города, что, разумеется, смехотворно. Где Петербург и где этот с позволения сказать, Альхор? Тем не менее, переполох оказался столь сильным, что даже прибыла полиция в лице известного в столице сыщика Сердюкова. Тот долго изучал фотографию и под конец распорядился снять её с выставки и доставить в полицию. Это наводит на невеселые размышления о том, что, вероятно, в полиции нет дел более существенных и первостепенных, нежели изучать этот фокус или проказу. Многие из присутствующих сошлись на мнении, что господин Когтищев, несомненно, ловкий мистификатор и искусно так все устроил для привлечения публики, которая и так валом валит лицезреть его творческие искания».
– Вот еще, что за галиматью пишут! Какой такой Альхор! Экая чепуха! – старик с досадой отбросил газету, её подхватил ветер и с сердитым шуршанием унес в море.
Пароход между тем шел своим путем и потихоньку приближался к Александрии. Чем ближе становился порт, тем оживленней становилась Серафима Львовна, и уже с большим напряжением всматривалась вдаль. Когда пароход причалил, она поспешно сошла на берег, взяла извозчика и отправилась в уже знакомую гостиницу, где Соболевы и Зоя останавливались в прошлый раз. Едва служка внес багаж в номер, как она открыла дорожный саквояж, достала конверт с заранее написанным адресом, взяла чистый листок, перо, и хотела писать. Но призадумалась. В этот миг за окном, прикрытым от солнца деревянными ставнями, раздался резкий гортанный крик. Серна поспешно распахнула его, в сумрачное прохладное помещение ворвались ослепительный свет и жара. И в этом сиянии она увидела крохотный дворик с малюсеньким садиком, посреди прудик с фонтаном. А в центре пруда на длинных тонких ногах стояли, изогнув шеи, пара розовых фламинго.
Серафима засмеялась и захлопнула ставни. Теперь она знала, что писать, верней, ничего. Она взяла свою любимую брошь, к которой было приколото старое потрепанное перышко, выдернула его из украшения и вложила в конверт. На обороте написала адрес гостиницы. Затем легко и быстро спустилась вниз. Хозяин-грек сносно говорил по-английски и понял, что госпоже надобно срочно отправить письмо в Каир. Будет исполнено тотчас же.
Она вернулась к себе в номер и, не раздеваясь, упала на постель. Серафима смотрела в потолок и улыбалась. Что ж, осталось совсем немного подождать, пока за дверью не послышатся уверенные знакомые шаги и не прозвучит любимый голос. Подождать, когда вернется любовь, подождать чуть-чуть, самую малость!
7 апреля 2006 года
