Уже за одно это заявление — да не будет иноверец русским царем! — Гермоген жестоко пострадал. Даже от его благословляющих рук отгоняли людей неробкого десятка, а те, кто боялся сурового наказания, и сами не дерзали подойти к своему патриарху. Однако он «продолжал говорить, и поносить врагов, и еретическое безумие сокрушать как мужественный воин Христов или как лев в чаще леса».
Хворостинин помнил разговоры, согласно которым «патриарх вселил в души искушение и смятение и возбудил людей на борьбу с врагами, пленившими нас; все они были врагами истреблены, и много крови пролилось из-за его поучений, и он в Рязанских и Северских землях поднял воинов, ободряя их посланиями»{302}. Князь задумался и поделился с читателями своим сомнением: достойно ли человеку в духовном сане призывать в поучениях к кровопролитию? Он не отрицал факта: какие-то послания существовали. Вероятно, после того, как мирное христианское оружие — смирение, пост и молитва — не возымело действия, Гермоген мог призвать паству к вооруженной защите веры. За ответом на этот вопрос Иван Андреевич обратился к рязанскому владыке Феодориту. Тот отыскал бережно хранимое послание, «написанное рукой самого патриарха». В письме было следующее: «Возлюбленный ради Христа брат наш и помощник нашего смирения…»{303} — на этих словах сочинение Хворостинина обрывается.
Известно несколько рукописных копий произведения Ивана Андреевича, ни одна из них не идет дальше этих слов, а потому, к сожалению, концовка его трактата до сих пор — тайна. Без нее понять смысл действий Гермогена невозможно. Были какие-то послания, Хворостинин видел одно из них, но ходили слухи о многих. Каково содержание посланий? Сочинение князя не позволяет ответить на этот вопрос. А потому, даже если первоиерарх во время встречи с книжниками и сказал правду Хворостинину, правду эту можно расшифровать множеством способов.
Вот, например:
1. Патриарх сказал правду: он не писал никаких наставлений в города. Это суждение беспочвенно, поскольку известно как минимум четыре наставления: псковское, нижегородское, из «Вельского летописца», а также хранившееся у Феодорита.
2. Патриарх сказал правду: он не писал никаких наставлений до встречи с «книжниками», но потом он их все-таки начал писать; в них не содержалось открытых призывов к вооруженной борьбе с иноземцами. Это суждение не вполне основательно, поскольку грамота из «Вельского летописца» боевой призыв все-таки содержит: «Отринуть от себя женскую немощь и воспринять мужескую храбрость, и стоять против врагов Божьих и наших губителей крепко».
3. Патриарх сказал правду, поскольку первые его послания не содержали ничего, помимо призывов к нравственному очищению и стоянию в вере (такое читается в двух известных науке грамотах), да еще, может быть, там говорилось: «Кто не будет одной веры с нами — не царь нам».
Достаточно ли третьего варианта для того, чтобы вспыхнуло земское освободительное движение? Для накаленной обстановки конца 1610 года — более чем достаточно! Хотел этого сам Гермоген или не хотел. Но формально он никого не звал на бой, не приказывал собирать полки… Весь вопрос в том, как прочитывались на местах подобные грамоты.
Этот третий вариант выглядит правдоподобно, и его можно было бы назвать самым вероятным, если бы не существовало четвертого: Гермоген правду Хворостинину не разгласил. А правда заключалась в существовании заговора против поляков, связывавшего патриарха с видными русскими аристократами и провинцией, уже готовой взорваться. Возможно, даже с выходцами из Тушинского лагеря.
Но как мог глава Церкви прилюдно солгать?!
А вот так!
Не историкам исповедуются архиереи былых времен, а отцам духовным. На них лежало чудовищное бремя ответственности за многомиллионную паству. И беря грех на душу, Гермоген, возможно, стремился избежать горших бед для своего «стада словесного», для своей Церкви. Как минимум спасал всех, кто оказался вовлечен в дело. Ведь следующий вопрос, который задали бы ему: «А кто и к кому возил от тебя грамоты?» И далее по программе: «Не стоит отмалчиваться. Если мы вздернем на дыбе близких тебе людей, друзей твоих, а то и просто священников московских, тогда — скажешь?» Резонно ожидая подобного развития событий, патриарх мог и утаить правду.
Если, конечно, он действительно солгал Хворостинину. А в этом еще следует разобраться.
Очень важно понимать одну деталь. Несколько серьезных академических специалистов и множество публицистов строили свое скептическое отношение к самому факту рассылки патриарших грамот, основываясь на этическом соображении: Гермоген не опустился бы до лжи! Зададимся вопросом: почему? Допустим, потому, что это грех, потому, что такие грамоты неизбежно вели к новому раунду кровопролития, да еще потому, что для первоиерарха естественно быть образцом христианского благочестия. А теперь зададим себе тот же вопрос, приняв во внимание практические обстоятельства дела. Если Гермоген действительно находится в центре заговора, если от него кровно зависят десятки ближних людей и тысячи дальних, если на кон поставлена судьба православия по всей стране, появляются ли веские причины все-таки солгать? Дать на прямой вопрос кривой ответ? Да. Как поступил бы патриарх? Если рассуждать, основываясь на одних нравственных особенностях его личности, можно дать лишь один ответ: Неизвестно. Положа руку на сердце остается только гадать…
А это пустое занятие.
В сущности, на страницах этой книги проводится детективное расследование. И самое время отойти от «улик» и «свидетельских показаний» на десять шагов назад, а потом взглянуть на всё «дело» с других ракурсов.
Как воспринимала действия Гермогена русская провинция? То есть именно те люди, к которым, теоретически, и могли быть направлены поучения патриарха?
И как смотрела на слова и поступки главы Русской церкви польско-литовская братия, во множестве сидевшая за стенами Кремля, бродившая по нашим землям, грабившая наши города?
Допустим, восприятие провинции понятно. Там в любом письме из Москвы с критикой поляков видели слова: «Пора бы нам взяться за оружие!» И периферийные города сразу возвели патриарха в духовные отцы очистительного движения.
Содержание патриарших посланий известно из переписки между теми городами, где в первую очередь забродило земское движение.
Так, из Нижнего в Вологду отправилось письмо: «Генваря [1611] в 27 день писали нам с Резани воевода Прокопей Ляпунов и дворяне и дети боярские и всякие люди Рязанской области, что они, по благословению святейшаго Ермогена… собрався со всеми Сиверскими и Украйными городами, и с Тулою, и с Колужскими со всеми людьми, идут на польских и литовских людей к Москве; а нам бы також, свестяся с окольними и повольскими городы, и собрався с тех городов со всякими ратными людьми, идти во Владимир, к Москве, и к ним бы тотчас отписати». «Да того ж дни прислал к нам святейший Ермоген… две грамоты: одну ото всяких московских людей, а другую — что писали московские люди из-под Смоленска к Москве, и мы те грамоты, подклея под сю грамоту, послали к вам на Вологду; да приказывал к нам святейший Ермоген патриарх, чтоб нам, собрався с окольными и повольскими городы, однолично идти на польских и на литовских людей к Москве…»{304}
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
