Читаем без скачивания Холодный дом (главы XXXI-LXVII) - Чарльз Диккенс

Опекун тотчас же сказал, что пойдет вместе с ним. Не говоря уж о том, что я была очень расположена к мистеру Джорджу, а он ко мне, у меня был тайный интерес ко всей этой истории, известный одному лишь опекуну. Я чувствовала себя так, словно все это было связано со мной и близко касалось меня. Мне казалось даже, что я лично заинтересована в том, чтобы обнаружили истинного виновника, и подозрение не пало на людей невинных; ведь подозрения могут зайти очень далеко - только дай им волю.

Словом, я смутно сознавала, что долг призывает меня пойти вместе с ними. Опекун не пытался разубеждать меня, и я пошла.

Тюрьма, в которой сидел кавалерист, была огромная, со множеством дворов и переходов, так похожих друг на друга и так одинаково вымощенных, что, проходя по ним, я как будто лучше поняла заключенных, которые год за годом живут в одиночках, под замком, среди все тех же голых стен; лучше поняла ту привязанность, которую они иногда питают (как мне приходилось читать) к какому-нибудь сорному растению или случайно пробившейся былинке. На верхнем этаже, в сводчатой комнате, напоминающей погреб, со стенами столь ослепительно белыми, что по контрасту с ними толстые железные прутья на окнах и окованная железом дверь казались густо-черными, мы увидели мистера Джорджа, стоявшего в углу. Очевидно, он раньше сидел там на скамейке и встал, услышав, как отпирают замок и отодвигают засовы.

Увидев нас, он, тяжело ступая, сделал было шаг вперед, точно собирался подойти к нам, но вдруг замер на месте и сдержанно поклонился. Тогда я сама подошла к нему, протянула руку, и он мгновенно понял, как мы к нему относимся.

- У меня прямо гора с плеч свалилась, уверяю вас, мисс и джентльмены, сказал он, очень горячо поздоровавшись с нами и тяжело вздохнув. - Теперь для меня уже не так важно, чем все это кончится.

Он был не похож на арестанта. Глядя на этого спокойного человека с военной выправкой, можно было скорее подумать, что он - один из стражей тюремной охраны.

- Принимать здесь даму еще менее удобно, чем в моей галерее, - сказал мистер Джордж, - но я знаю, мисс Саммерсон на меня не посетует.

Он подал мне руку и подвел меня к скамье, на которой сидел сам до нашего прихода, и когда я села, ему, как видно, стало очень приятно.

- Благодарю вас, мисс, - сказал он.

- Ну, Джордж, - проговорил опекун, - как мы не требуем от вас новых уверений, так, думается, и вам незачем требовать их от нас.

- Конечно, нет, сэр. Спасибо вам от всего сердца. Будь я виновен в этом преступлении, я не мог бы скрывать свою тайну и смотреть вам в глаза, раз вы оказали мне такое доверие своим посещением. Я очень тронут этим. Я не краснобай, но глубоко тронут, мисс Саммерсон и джентльмены.

Он приложил руку к широкой груди и поклонился нам, нагнув голову. Правда, он тотчас же выпрямился, но в этом безыскусственном поклоне сказалось его глубокое волнение.

- Прежде всего, - начал опекун, - нельзя ли нам позаботиться о ваших удобствах, Джордж?

- О чем, сэр? - спросил кавалерист, откашлявшись.

- О ваших удобствах. Может быть, вы нуждаетесь в чем-нибудь таком, что облегчило бы вам тяжесть заключения?

- Как вам сказать, сэр, - ответил мистер Джордж, немного подумав, - я вам очень признателен, но курить здесь запрещается, а ни в чем другом я не терплю недостатка.

- Ну, может быть, вы потом вспомните о каких-нибудь мелочах. Дайте нам знать, Джордж, как только вам что-нибудь понадобится.

- Благодарю вас, сэр, - сказал мистер Джордж с улыбкой на загорелом лице. - Кто всю жизнь мыкался по свету, тому пока что не так уж плохо и здесь.

- А теперь насчет вашего дела, - проговорил опекун.

- Да, сэр, - отозвался мистер Джордж, скрестив руки на груди, и приготовился слушать с некоторым любопытством, но вполне владея собой.

- В каком положении теперь ваше дело?

- Теперь, сэр, оно отложено. Баккет объяснил мне, что, вероятно, будет время от времени просить дальнейших отсрочек, пока дело не будет расследовано более тщательно. Как оно может быть расследовано более тщательно, я лично не вижу, но Баккет с этим, вероятно, как-нибудь справится.

- Бог с вами, друг мой! - воскликнул опекун, невольно поддаваясь свойственной ему раньше чудаковатой пылкости. - Да вы говорите о себе, словно о постороннем человеке!

- Простите, сэр, - сказал мистер Джордж. - Я очень ценю вашу доброту. Но ни в чем не повинный человек в моем положении только так и может к себе относиться; а не то он голову об стену разобьет.

- До известной степени это правильно, - проговорил опекун немного спокойнее. - Но, друг мой, даже невинному необходимо принять обычные меры предосторожности для своей защиты.

- Конечно, сэр. Я так и сделал. Я заявил судьям: "Джентльмены, я так же не виновен в этом преступлении, как вы сами; все факты, которые выдвигались как улики против меня, действительно имели место; а больше я ничего не знаю". Так я буду говорить и впредь, сэр. Что же мне еще делать? Ведь это правда.

- Но одной правды мало, - возразил опекун.

- Мало, сэр? Ну, значит, дело мое дрянь! - шутливо заметил мистер Джордж.

- Вам нужен адвокат, - продолжал опекун. - Мы пригласим для вас опытного юриста.

- Прошу прощения, сэр, - сказал мистер Джордж, сделав шаг назад. - Я вам очень признателен. Но, с вашего позволения, я решительно отказываюсь.

- Вы не хотите пригласить адвоката?

- Нет, сэр! - Мистер Джордж резко мотнул головой. - Благодарю вас, сэр, но... никаких юристов!

- Почему?

- Не нравится мне это племя, - сказал мистер Джордж. - Гридли оно тоже не нравилось. И... простите меня за смелость, но вряд ли оно может нравиться вам самим, сэр.

- Оно мне не нравится в Канцлерском суде, который разбирает дела гражданские, - объяснил опекун, немного опешив. - Гражданские, Джордж, а ваше дело уголовное.

- Вот как, сэр? - отозвался кавалерист каким-то беззаботным тоном. Ну, а я не разбираюсь во всех этих тонкостях, так что я против всего племени юристов вообще.

Опустив руки, он переступил с ноги на ногу и стал, положив одну свою крупную руку на стол, а другую уперев в бок, с видом человека, которого не собьешь с намеченного пути. Тщетно мы все трое уговаривали его и старались разубедить. Он слушал нас с терпеливой кротостью, которая так шла к его грубоватому добродушию, но все наши доводы могли поколебать его не больше, чем тюрьму, в которой он сидел.

- Прошу вас, подумайте, мистер Джордж, - проговорила я. - Неужели у вас нет никаких желаний в связи с вашим делом?

- Я, конечно, хотел бы, чтобы меня судили военным судом, мисс, ответил он, - но хорошо знаю, что об этом не может быть и речи. Будьте добры, уделите мне немного внимания, мисс, - несколько минут, не больше, - и я попытаюсь высказаться как можно яснее.

Он оглядел всех вас троих поочередно, помотал головой, словно шею ему жал воротник тесного мундира, и после краткого раздумья продолжал:

- Видите ли, мисс, на меня надели наручники, арестовали меня и привели сюда. Я теперь опозоренный, обесчещенный человек - вот до чего я докатился. Баккет обшарил мою галерею сверху донизу; имущество мое, правда небольшое, все перерыли, порасшвыряли, так что неизвестно, где теперь что лежит, и (как я уже говорил) вот до чего я докатился! Впрочем, я на это не особенно жалуюсь. Хоть я и попал сюда "на постой" не по своей вине, но хорошо понимаю, что, не уйди я бродяжничать еще мальчишкой, ничего такого со мной не случилось бы. А теперь вот случилось. Значит спрашивается: как мне к этому отнестись?

Оглядев нас добродушным взглядом, он потер смуглый лоб и сказал, как бы извиняясь:

- Не умею я говорить, придется немножко подумать.

Немножко подумав, он снова посмотрел на нас и продолжал:

- Как теперь быть? Несчастный покойник сам был юристом и довольно крепко зажал меня в тиски. Не хочу тревожить его прах, но, будь он в живых, я бы сказал, что он до черта крепко прижал меня. Потому-то мне и не нравятся его товарищи по ремеслу. Держись я от них подальше, я бы сюда не попал. Но не в этом дело. Теперь допустим, что это я его убил. Допустим, я действительно разрядил в него свой пистолет - один из тех, что за последнее время употреблялись для стрельбы в цель, а Баккет нашел у меня такие пистолеты, хотя ничего особенного в этом нет, и он мог бы найти их у меня когда угодно - в любой день, с тех пор как я содержу галерею-тир. Так что же я сделал бы, попав сюда, если б и впрямь совершил убийство? Я нанял бы адвоката.

Он умолк, заслышав, что кто-то отпирает замки и отодвигает засовы, и молчал, пока дверь не открыли и не закрыли опять. Вскоре я скажу, для чего ее открывали.

- Я нанял бы адвоката, а он сказал бы (как мне часто доводилось читать в газетах): "Мой клиент ничего но говорит, мой клиент временно воздерживается от защиты... мой клиент то, да се, да другое, да третье". Но я-то знаю, что у этого племени не в обычае идти напрямик и допускать, что другие идут прямым путем. Скажем, я не виновен, и я нанимаю адвоката. Скорей всего он подумает, что я виновен... пожалуй, даже наверное так подумает. Что он будет делать, - все равно, поверит он мне или нет? Он будет действовать так, как будто я виновен: будет затыкать мне рот, посоветует не выдавать себя, скрывать обстоятельства дела, по мелочам опровергать свидетельские показания, вертеться, крутиться и в конце концов он, может быть, меня вызволит - добьется моего оправдания. Но, мисс Саммерсон, как вы думаете, хочу ли я, чтобы меня оправдали таким путем, или, по мне, лучше быть повешенным, а все-таки поступить по-своему?.. Извините, что я упоминаю о предмете, столь неприятном для молодой девицы.