Это была одна из тех пирамид, которые служат надгробным памятником царям, жившим тысячелетия назад. Огромное здание среди песков пустыни заключало в себе нечто строгое, мощное, и его громадность внушала уважение. Освещенное луной, оно выглядело еще таинственнее. Как немой исполинский сторож, как сверхчеловеческое произведение и все же воздвигнутое человеческими руками, как необыкновенный колосс, внутри которого, скрытая в каменистой массе, заключена мумия того царя, в царствование и по приказанию которого было воздвигнуто это исполинское произведение. Так предстало оно в своей величественности, в своей мощи глазам одинокого путника, который в сравнении с ним казался карликом.
Он направился к той из четырех сторон пирамиды, на которой находились иероглифические надписи, теперь уже давно разгаданные. Пирамида была сложена из огромных камней, но ни малейший знак не выдавал двери, входа или отверстия.
Итак, одинокий путник в оборванном кафтане подошел к пирамиде с той стороны, на которой находился удивительный иероглиф давно минувшего времени.
– Бейлерг-беги![17] – воскликнул он громким голосом.
– Кто зовет меня? – раздалось глухо, как из могилы.
– Твой вестник из Стамбула! – отвечал путник.
– Какую весть приносишь ты мне? – спросил как бы выходящий из глубины пирамиды голос.
– Семеро бегов шлют тебе со мной поклон и желание всякого благополучия! – воскликнул одинокий путник. – Стараниям Шейх-уль-Ислама не удалось еще открыть ни малейшего следа! Все его стремление, как и прежде, направлено к тому, чтобы захватить в свои руки верховную власть!
– Неужели он или его соперница пользуются еще властью? – прозвучал голос пустыни. – Это несчастье! Близок день, в который род Османов падет!
– Грек Лаццаро доставил принца Саладина и Рецию в руки Кадри, они находятся в развалинах.
– И маленький принц также? Он погибнет в неволе!
– Кадри содержат его хорошо, так как Шейх-уль-Ислам надеется через него влиять на принца Мурада, за которого, равно как и за принца Гамида, он ходатайствовал у султана Абдул-Азиса!
– Судьба должна свершиться! – продолжал голос пустыни. – Никакая власть и хитрость не могут удержать течение событий! Всякая вина будет отомщена на земле.
– Дочь гадалки возвращена к жизни, – продолжал одинокий путник. – Черная Сирра полна благородных намерений и чувств! Она с большой хитростью и умом служит добру, и все ее планы и действия направлены только к тому, чтобы помешать намерениям Кадри и грека!
– Это грек Лаццаро заколол Абдаллаха?
– Да, по приказанию Кадри! Он был только орудием Мансура.
– Горе вере, имеющей такого защитника, который прибегает к подобным средствам, – прозвучал голос пустыни. – Бог есть Бог, Бог есть любовь! Все люди братья! Вера должна не разделять их, но приводить к снисхождению, к справедливости, к согласию! Этой цели служим мы!
– Бог есть любовь! Все люди братья! – повторил стоящий снаружи торжественно и преклонился, сложив руки на груди.
– Продолжай! – приказал голос.
– Мансур-эфенди выдал Сирру за чудо, за пророчицу.
– Вот моя воля и приказание, которые ты должен сообщить всем: пусть братья, теперь и впредь, помогают Сирре и руководят ею! Пусть ни одна капля крови ее не прольется безнаказанно!
– Беги из Стамбула спрашивают, пришел ли последний час гадалке и греку?
– Мой голос уведомит братьев, когда придет час!
– Сади-бей и Зора-бей не умерщвлены, смертная казнь заменена ссылкой, – продолжал одинокий путник, – они здесь, для наказания Солии и эмира!
– Сади-бей подвергается тяжкой смертельной опасности в этой стране, – отвечал голос пустыни, – но он не должен погибнуть! Сообщи ближайшему бегу, чтобы ему были доставлены помощь и защита! Он удалился от Зора-бея; курьеры, которых он к нему посылает, не достигают цели.
Бег должен известить Зора-бея и привести его, иначе оба погибли!
– Приказание твое будет исполнено! Мое поручение теперь кончилось! Смиренно жду я дальнейших твоих распоряжений!
– Сообщи братьям, близким и далеким, что я бодрствую и знаю все! Сообщи бегам, что я доволен их усердием! Еще не настал час, когда мы все встретимся в Стамбуле, а он приближается! Великое лежит в лоне будущего! Уже подымается первый признак бури! Мансур-эфенди выбрал Салоники для того, чтобы дать первый сигнал к борьбе, к ожесточению умов! Око мое видит все! Пройдет немного месяцев, и первая кровь будет пролита!
Остерегайтесь вы все! Пусть каждый исполняет свою обязанность! Пламя вспыхнет, наше дело будет потушить и уничтожить его! Бог есть любовь! Все люди братья! Да не погибнет всякая любовь! Да будет везде согласие и благодать!
– Бог есть любовь, все люди братья! Вера не должна разлучать, но должна вносить согласие! – повторил стоящий у пирамиды.
– Да будет твоим путеводителем Господь! Иди с миром! – прозвучал голос пустыни.
Человек в рваном кафтане склонился, сложа на груди руки перед пирамидой, как перед повелителем, и, хотя никого нельзя было видеть, одинокий путник все-таки оказывал глубокую почтительность разговаривавшему с ним.
– Да будет надо мной твое благословение, Бейлер-беги! – сказал он и снова поднял свою укутанную голову. Месяц осветил золотую маску на лбу у него, и она ярко блеснула при лунном свете. Одинокий путник снова повернул от пирамиды в сторону и вернулся на большак, караванную дорогу, по которой в полумгле наступающей ночи исчез вдали.
Ветер размел следы его шагов на песке, ни одно существо не слышало ни его слов, ни голоса пустыни.
V
Атака Зоры
Вернемся теперь к Солии, к дочери пустыни, направлявшейся к палатке, где лежал раненый Сади без чувств.
Борьба ее была решена! Пред мертвой головой своего жениха призвала она снова на память долг кровавой мести, гневными словами отослав Эль-Омара, пошла к палатке. Занавесь ее не была откинута. Ничто не показывало, чтобы кто-нибудь был в шатре.
Кровавая Невеста вынула из ножен свой широкий блестящий хандшар[18] и держала его в своей сильной руке, чтобы немедленно совершить долг мести над лежащим без чувств врагом.
Она откинула занавесь шатра и вошла в него – она не хотела еще раз увидеть в лицо раненого, не хотела больше видеть его черты, чтобы не поддаться искушению.
Но когда она вошла в шатер и окинула его взглядом, ею овладел ужас – шатер был пуст! Не обманывало ли ее безумное ослепление чувств? Не грезилось ли ей? Нет! Неподвижно стояла она и глядела на то место, где недавно лежал Сади, – оно было пусто!
