ли я снова доверять ей — и шести недель, которые она провела здесь, было недостаточно, чтобы показать мне, что она не собирается снова уходить.
Но с каждым днем я чувствую, что становлюсь все ближе к тому, чтобы разрушить стену, которую я построил, чтобы отгородиться от нее.
Мой телефон пикает на коленях, и я смотрю вниз, чтобы увидеть сообщение от Лейкин.
Перестань трахать меня своими глазами.
Я усмехаюсь, на секунду поднимаю на нее взгляд и вижу, что она игриво ухмыляется. Ладно, мы можем поиграть в эту игру.
Ты бы предпочла, чтобы вместо этого я действительно трахнул тебя?
Она хмыкает, и я вижу периферийным зрением, как она двигается в своем кресле.
Да, пожалуйста.
Прямо в баре? Чтобы все слышали, как ты умоляешь меня?
Ворча, она откидывает голову назад на спинку кресла и закусывает губу. Я поднимаю глаза от телефона и смотрю прямо на нее, лишь на секунду поднимая брови в немом вопросе. И когда она встает и начинает идти в бар, не проходит и секунды, как я встаю и иду следом.
Потому что я снова оказался там, где был — зависим от нее и медленно даю ей силу сломать меня заново.
Как бы я ни старался не вмешивать маму в свои проблемы, нет никого лучше, чем она, чтобы спросить об этом. Ответ, который мне нужен от нее, я то и дело задавал себе на протяжении многих лет, но никогда не задавался им больше, чем сейчас.
Сейчас ответ — значит гораздо больше, чем когда-либо до этого.
— Привет, ма? — говорю я, когда, наконец, набираюсь смелости, чтобы заговорить с ней. — Могу я спросить тебя кое о чем?
Она вздыхает. — Нет, твоя сестра не была удочерена.
— Черт возьми, — шучу я. — Но если серьезно, можно? Это касается щекотливой темы.
Оторвавшись от телевизора, она обращает все свое внимание на меня. — Что такое?
Я делаю глубокий вдох, зная, что раны, которые я могу открыть, никогда не были для нее легкими для исцеления. Они ранили ее до глубины души, и прошло немало времени, прежде чем она хоть немного пришла в себя. Но она справилась, и я знал, что со временем справлюсь и я.
Пока она не вернулась.
— Если бы папа вернулся после того, как ушел от нас, ты бы приняла его обратно?
Она молчит, и если бы я ее не видел, я бы забеспокоился, что обидел ее, заговорив о нем. Но по выражению ее лица я вижу, что она действительно задумалась над этим вопросом.
Через пару минут она смотрит на меня с решимостью на лице. — Да. Я бы так и сделала.
— Из-за нас с Девин?
— Нет, — говорит она, и на ее лице появляется грустная улыбка. — Потому что до того, как он начал пить, он был любовью всей моей жизни. Я бы прошла через все, чтобы это было так.
— Правда? — Я, честно говоря, немного удивлен. — Даже после того, как он ушел от нас? Разве ты не боялась, что он сделает это снова?
Она пожимает плечами. — Ну, конечно. Я человек, и это очень обоснованный страх. Но его отсутствие я ощущаю до сих пор. Оно ослабевает, но никогда не проходит полностью, даже зная, что его больше нет с нами. Потеря такой любви оставляет после себя пустоту, и как бы вы ни старались заполнить ее или чем бы вы ни пытались ее заполнить, вы не можете. Это бездонная яма в центре вашего сердца, идеально повторяющая его форму.
Сделав паузу, она переводит дыхание и смотрит в потолок. Когда она снова смотрит на меня, я понимаю, что она физически ощущает боль от каждого сказанного ею слова.
— Я бы предпочла иметь дело со страхом потерять его снова, чем с пустотой от того, что его вообще нет.
Я опускаю голову и смотрю на свои колени. Все, что она сейчас сказала, созвучно всем тем эмоциям, которые я испытываю каждый день. Но вот о чем я не задумывался, так это о последних словах.
Все это время я думал о том, смогу ли я когда-нибудь снова ей доверять. Смогу ли я спать, не просыпаясь в панике только потому, что она перевернулась. Но я не переставал спрашивать себя, смогу ли я справиться с тем, что ее больше нет. Потому что это моя единственная альтернатива.
Если мы не пройдем через это, то это будет наш конец.
И эта боль так же страшна, как и страх, который будит меня по ночам.
Как говорится, я оказался между молотом и наковальней. Кажется, что, что бы я ни делал, я проиграю. Все, чего я хочу, — это вернуться к тому времени, когда она ушла. До того, как она взяла наш маленький идеальный пузырь и разорвала его, чтобы уйти и оставить меня.
— Хейс, — мягко говорит мама. Мои глаза встречаются с ее глазами, и она слегка улыбается. — Лейкин не твой отец.
— Нет, но она ушла так же, как и он.
Она вздыхает и кивает один раз. — Хорошо, я соглашусь с тобой. Сходство есть. Но ты забываешь о самом большом различии между ними.
Я поднимаю бровь и смотрю на нее. — И какое же?
— Самой большой любовью твоего отца была бутылка, — говорит она. — А у Лейкин — это ты.
Я выхожу из дома престарелых с большей ясностью, чем раньше. Если разобраться, передо мной только два варианта. И дело не в том, смогу ли я попытаться снова впустить ее в свою жизнь, а в том, смогу ли я снова ее потерять.
Прежде чем завести машину, я проверяю свой телефон и обнаруживаю пропущенный звонок от моего риелтора. Я нажимаю клавишу, чтобы перезвонить ей, и включаю громкую связь, когда начинаю ехать к Бланшарам на ужин.
— Хейс! — взволнованно отвечает она после второго звонка. — У меня есть отличная новость, которая, я думаю, сделает тебя по-настоящему счастливым.
Я больше сосредоточен на том, чтобы посмотреть в обе стороны на знаке «Стоп», чем на ее словах. — Мне нравятся хорошие новости. Что это?"
— Помнишь ту пару, которая предложила тебе на двадцать тысяч меньше, чем ты просил?
— Да. Я отказался.
Точно так же, как я отказывал всем остальным, кто делал предложение с тех пор, как дом был выставлен на продажу. Рамона тоже не скрывала своего разочарования по этому поводу. Впрочем, я бы тоже, наверное,
