Когда отгремели орудия, у меня, да и у офицеров штаба возникло сомнение: принесет ли эта контрподготовка ожидаемый эффект? Правда, вслух этого не говорили, но каждый так думал…
Мучительно тянется время. Уже 5 часов 50 минут, а противник не наступает. Волнуемся. Звонит ВЧ. Слышу знакомый спокойный голос командующего:
— Иван Михайлович, почему противник не наступает на вашем участке? Скоро шесть, а по данным вашей разведки, он должен в пять…
Я молчу. Слов нет.
Николай Федорович продолжает:
— Не всыпали ли мы по пустому месту несколько вагонов боеприпасов? Тогда попадем мы с вами в историю военного искусства в качестве примера, как не надо проводить контрподготовку.
Убил он меня! Но в эту минуту я уловил отдаленный гул моторов и с облегчением закричал в трубку:
— Товарищ командующий, я слышу гул моторов! Танки! Вот и артиллерия заговорила!
— Ну, хорошо, желаю успеха»{209}. [285]
В столь же непростой ситуации оказался и генерал К. К. Рокоссовский, командующий соседним Центральным фронтом. Его войска также должны были открыть упреждающий огонь по изготовившемуся противнику. Однако, несмотря на собранную информацию разведкой и показания пленного ефрейтора Б. Формелла из 6‑й пд, захваченного разведчиками 15‑й сд, полной уверенности не было. В книге «Солдатский долг» он так описывал свои размышления в тот момент:
«…Верить или не верить показаниям пленных? Если они говорят правду, то надо уже начинать запланированную нами артиллерийскую контрподготовку… Времени на запрос Ставки не было, обстановка складывалась так, что промедление могло привести к тяжелым последствиям. Присутствовавший при этом представитель Ставки Г. К. Жуков, который прибыл накануне вечером, доверил решение этого вопроса мне»{210}.
Неопределенность в момент принятия решения на открытие огня и отсутствие полных, достоверных данных о результатах, которые так и не были опубликованы после войны ни у нас, ни на Западе, во многом повлияла на неоднозначную оценку этого этапа Курской битвы историками. В советской исторической литературе возобладала официальная точка зрения:
«Контрартподготовка застигла врага врасплох, нанесла ему значительный урон и спутала карты в решающий момент. Немцы вынуждены были перенести начало общего наступления на два часа».
В основе этого тезиса лежит отчет командования Воронежского фронта «Июльская оборонительная операция, проведенная Воронежским фронтом в период 4–23 июля 1943 г. на Белгородско — Курском направлении». Подготовлен он был «по горячим следам», в конце июля 1943 г. В 1975 г. вышла в свет книга воспоминаний И. М. Чистякова «Служим Отечеству», в которой полностью нашла свое подтверждение эта точка зрения. Кроме того, Иван Михайлович, непосредственный участник тех событий, для широкой аудитории достаточно интересно и ярко описал, как успешно была реализована задумка советского командования в полосе 6‑й гв. А. Выдержки из этого издания уже цитировались выше, обратимся еще раз к нему:
«Только позже, когда мы перешли в наступление, в Томаровке, в Борисове и других населенных пунктах мы увидели тысячи березовых крестов над немецкими могилами, да и жители рассказывали нам, сколько им пришлось после этого удара свозить убитых фашистских солдат и офицеров.
Артиллерийская контрподготовка не только нанесла серьезный материальный урон фашистам, но и тяжело сказалась [286] на моральном состоянии их войск. Гитлеровское командование убедилось, что расчет на внезапность удара по нашей обороне сорван.
Многие фашистские офицеры и генералы считали, что артиллерийская контрподготовка была началом нашего наступления. Но все это мы узнали позже, а тогда, как я говорил, меня тревожило одно: перейдут они в наступление или нет? И вторая думка: а не ударили ли мы по пустому месту? Они же могли увести войска! Но я очень надеялся на точность данных разведки…»{211}
Можно понять генерала, который пытается обосновать свое решение, принятое под давлением обстоятельств и по приказу вышестоящего командования. Однако приводимые в подтверждение высоких потерь врага расплывчатые доводы не убеждают. Интересно, по каким это признакам местные жители при сборе трупов на поле боя определяли: погиб солдат или офицер от контрартподготовки или уже непосредственно в ходе боя? Особенно странным выглядит это утверждение, если учесть, что районы, которые подверглись обстрелу, располагались в зоне непосредственных боевых действий почти трое суток, и лишь после этого туда могли направить мирное население и похоронные команды.
Столь же сомнительные факты приводятся и в документах штаба артиллерии 6‑й гв. А. В качестве одного из основных доводов в пользу эффективности контрартподготовки и высоких потерь немцев в них цитируются показания военнопленных. Так, в отчете за июль 1943 г. отмечается:
«Пленные 167‑го пп{212} 332‑й пд на допросах показали, что за время нашей артподготовки их полк потерял до 600 солдат и офицеров и до 25 % материальной части и вооружения. Из этого можно сделать вывод, что контрартподготовка в целом нанесла противнику большой ущерб в живой силе и технике»{213}.
Если же мы обратимся к настоящим показаниям тех же пленных, к примеру, Ганса Дорфеля, командира 1‑го взвода 3‑й роты 332‑й пд, то прочтем несколько иное: «…наш полк потерял от стрельбы русской артиллерии 4 и 5 июля до 600 человек». Комментарии в этом случае излишни. Но это, как говорится, еще цветочки. Штаб артиллерии Воронежского фронта пошел еще дальше в мифотворчестве и в отчете по итогам операции указал: «Известно, что противник намечал свое наступление на 4.7.43, а начал лишь 5.7, что объясняется потерями [287] и дезорганизацией управления, вызванными контрартподготовкой»{214}. Хотелось бы узнать, из каких это источников командующему артиллерией генерал–майору Варенцову стало известно, что противник собирался наступать именно 4 июля, и почему он не поделился этой информацией с руководством фронта, которое искренне считало, что немцы атакуют наши рубежи в 3 часа ночи 5 июля? К сказанному добавлю, что из всех управлений штаба Воронежского фронта, документы которых мне приходилось изучать, штаб генерала Варенцова всегда отличался склонностью не просто к преувеличению фактов и своих заслуг, но очень часто беззастенчиво врал, причем настолько откровенно и наглядно, что порой оторопь берет.
А теперь более подробно о цифрах потерь врага, доложенных генерал–майором Д. И. Турбиным:
«Уничтожено: живой силы до 4000 солдат и офицеров, танков — 21, танков Т-6–3, бронемашин — 2.
Подавлено: артиллерийских батарей — 12.
Подожжено складов — 4»{215}.
Без сомнения, все приведенные выше цифры указаны на глазок, ибо никто разбитых «тигров» за линией фронта в ночь с 4 на 5 июля поштучно не считал, не говоря уж о запредельном количестве погибшей живой силы. Такие потери могли присниться врагу лишь в страшном сне. Немецкие дивизии за две недели жесточайших боев на Курской дуге не имели таких безвозвратных потерь личного состава, какие придумали в штабе артиллерии армии И. М. Чистякова за полчаса обстрела по «вероятным районам скопления». Понимая это, штаб артиллерии фронта несколько «скорректировал данные» и доносил, что всего по фронту в ходе контрартподготовки уничтожено «не менее 2500–3000 солдат и офицеров»{216}.
Причина этих фантастических цифр проста. Для офицеров, готовивших подобные документы, это была рутинная работа «на архив», так как описываемые события уже канули в прошлое. Поэтому высокой точности и достоверности от них не требовалось. Цифры из документов нижестоящих штабов никто не проверял, хотя в них нередко встречаются просто ошибки и опечатки, показания пленных откровенно «притягивались за уши» и т. д. Однако большинство советских послевоенных исследований исходили из информации, почерпнутой именно в таких отчетах и докладах. В том числе и из–за того, что документов в архивах сохранилось очень мало. [288]
В целом идея упреждающего удара была интересной, и она не прошла незамеченной противником. Особенно ее вторая фаза — 5 июля. В журналах боевых действий всех соединений 4‑й ТА отмечается факт сильного упреждающего удара русской артиллерии, несмотря на то что в это же время, в частности по штурмовым группам 48‑го тк, и без того велся сосредоточенный огонь из «катюш» и гаубичной артиллерии. «В первой половине ночи, — донесли офицеры штаба 167‑й пд, — сильный артиллерийский огонь и обстрел из залповых систем, который главным образом наносился по центру дивизионного участка»{217}. В журнале боевых действий 48‑го тк отмечено: «Ночь проходит в основном спокойно. На всем участке корпуса сильный залповый огонь артиллерийских орудий и минометов противника»{218}.
В дивизии СС также донесли об обстреле русской артиллерии по местам сосредоточения войск. Так, был накрыт 2‑й усиленный батальон 2‑го грп СС «Лейбштандарт». Попал под обстрел и 1‑й батальон 1‑го грп СС этой же дивизии. Снаряды в основном попали в расположение пехоты, подразделения 13‑й тяжелой роты «тигров» и самоходок, стоявшие за ними, не пострадали. Из воспоминаний механика–водителя «тигра» штурмана В. Венда:
