трясущейся рукой погладила диван и перекосилась так, будто я отсылала ее ночевать на конюшню. Высказываться против она не стала, и я приняла это за поганый знак. – В суд?
Опять ничего нового, миры и века ничего не меняют, и вместо заслуженной кары для преступника потерпевшие думают, как извлечь выгоду. Наденька, возможно, считает, что выбьет из Софьи компенсацию, вот это наивность, хотя, черт возьми, как знать, как знать.
– Я напишу письмо, – уверенно объявила она. – Пусть берет меня в жены.
Все, что касалось аргументации, суда и расследования, застряло у меня в горле. Это и в самом деле не князь, кто тогда – Лукищев, у которого я была с визитом не далее как днем и выбивала у него невыполнимые условия, а он предложил мне замуж, потому что так ему проще, и поэтому Надежда обвиняет в случившемся меня?
– Княгиня все равно скоро умрет, не сегодня, так завтра. Бессердечная дрянь, поделом ей и будет.
Глава тридцать вторая
Я еле удержалась, чтобы не вцепиться Наденьке в глотку, и останавливал страх, что она меня ударит в ответ. Беременная женщина уязвима физически, как никто.
– Что ты знаешь? – крикнула я, и вид у меня, наверное, был страшен. Наденька выпучила глаза, оскалилась, и я была готова поклясться, что она истязателя своего не боялась так, как меня, и не защищалась от него с такой яростью.
– Ничего! – завопила она. – Она умирает! Взгляни на нее! Она истощала! Бледная, словно сама смерть!
Я выпрямилась, потерла заледеневшие ладони, отошла от дивана, смотря в пустоту. В моем воспаленном мозгу угнездились магия и отравы, но все может быть страшнее и проще. То, что болезни когда-то не имели названия, не значит, что их не было вовсе. А симптомы – их десятки, если не сотни, но потеря веса, аппетита и настроения, бессонница…
– Она плохо ест? Плохо спит? – я не поворачивалась, но прекрасно видела отражение сестры в стеклах буфета. Да, Софья выгнала меня, кто-то сказал бы пафосно – предала, но она не заслужила скоропостижной и очень мучительной смерти. Она не заслужила смерти вообще. Никакой.
– Хорошо она ест и спит! – огрызнулась Надежда. Я покачала головой, прошла в спальню, взяла одну из своих подушек и бросила ей, после закрыла дверь. Потом открыла и снова взглянула на сестру.
Наденька, обняв подушку, набычившись, смотрела на меня не отрываясь, и я еще раз ощутила озноб по всему телу. Я поняла, как умер отец, как умерла мать, приняла это как данность, порадовалась, что Анна сегодня спит в квартире Севастьянова, придвинула колыбельку к двери спальни – тяжелая, надо найти ей место, я не смогу ее постоянно передвигать… Я спала, просыпаясь от каждого шороха, а с рассветом меня разбудил воплями кот, чей лоток с песком, мое самое крупное нововведение, остался в кухоньке, а нужда припекла здесь и сейчас.
В следующий раз буду умней.
Доктор всего один, думала я, избавляясь от кошачьих подарков с помощью веника и совка, еще молод, но наверняка он работал здесь при моем отце. Он приедет, как обещал, проведать Надежду, и я узнаю у него невзначай, правда ли, что Софья обречена. Я вышла на дворик, выкинула кошачий сюрприз, и тотчас на что-то новенькое полетели, роняя перья, куры.
Кошачье дерьмо возле моей кровати стало пророчеством и где-то началом конца. Сестру раздражало все: теснота, крики Аннушки, брюзжание Ефимии, косые недобрые взгляды Катерины, диван, на котором Надежда вынуждена ютиться, одежда, которую отдала ей я – не модная и не по размеру, шум станции, постоянная моя беготня, Севастьянов, работавший за стеной, и мужики, то и дело являвшиеся с отчетом по торговле или порученной им работе. Меня раздражала Наденька, но если сначала я подумывала выдать ей с десяток золотом и выставить вон, пусть идет куда глаза ее бесстыжие глядят, то после своей догадки насчет смерти родителей медлила.
Если я права, то прав и Шольц: мне угрожает опасность, сестра постарается от меня при первом удобном случае избавиться, но когда этому случаю придет момент? Надежда может рассчитывать, что я умру в родах без посторонней помощи, а может не дожидаться ничего. Я купила в лавке колокольчик и повесила его на дверь спальни, а пока Надежда мылась в баньке, позвала Степана и попросила его прикрутить к двери щеколду.
Аннушка, за которую я боялась больше, чем за себя, все еще спала с Ефимией в квартире Севастьянова, и я гадала, как долго он вынесет такой произвол. Зато кот ночевал у меня на кровати, и поначалу я с ним боролась, после сдалась, тем более что он умел подольститься, шерстяная зараза, грел мой беременный живот и урчал, когда я чесала его за ухом. Лоток я поставила у окна – невеликая плата за теплый бок на моей подушке.
Дни тянулись однообразные и серые, и от сестры не было неудобств, кроме нытья и вечного недовольства. Наденька ревела по ночам, и были то последствия учиненного над ней насилия или страдания по красавцу-князю – с уверенностью я могла сказать лишь, что не угрызения совести ее терзают.
Миновала одна ночь, другая, третья, пятая, а я все была жива, и колокольчик ни разу не звякнул, щеколда не шелохнулась. Может, не подворачивался удобный случай, но также возможно, что я ошиблась. Отец умер сам или его прикончила мать, с самой матерью разделались крестьяне – и если это действительно так, то я забуду о том, что случилось в Соколино.
К вечеру пятого дня постучали, я махнула хлопочущей с ужином Ефимии – впусти, и в комнату зашел доктор, уже успевший снять шинель в прихожей.
Надежда при виде доктора завопила так, что перепугала Анну, и та заплакала следом, а я, размахнувшись, влепила сестре пощечину, вложив в удар все наболевшее. Ефимия металась между Анной и Надеждой, доктор в ужасе прилип к стене, прибежал со двора дед Семен и своим появлением с топором наперевес внес еще большую сумятицу. Я успокоила дочь, наорала на сестру, выставила Семена с топором и отклеила от стены доктора, пока ему самому не потребовалась первая помощь.
Севастьянова не было, я затолкала покорного доктора в пустой кабинет, крикнула Ефимии, чтобы принесла чай, и прикрыла дверь.
– Простите великодушно, – повинилась я, усаживаясь в кресло Севастьянова, – Надежда Платоновна не в духе.
Доктор делано улыбнулся.
– Вашими чаяниями чувствует она себя превосходно, – польстила я, – будем надеяться, что спустя известный срок я не буду вынуждена вас звать… по
