тому же поводу, что позову вскоре к себе.
Доктор кивнул. Вошла Ефимия, поставила на стол тарелку с медовыми плюшками и чай – я хмыкнула, она лишь плеснула кипятка в испитый чайник, но плевать, – и исчезла. Я встала, незаметно от доктора протерла пальцами испачканную кромку чашки – Ефимии не забыть дать леща за неряшливость.
– До меня дошли слухи о несчастье в имении ее сиятельства, – продолжала я, не давая доктору опомниться. Рано или поздно он перестанет трясти головой, как китайский болванчик, и скажет что-то членораздельное. – Есть хоть какая-то надежда?
– Длинные же у мужичья языки, – поморщился доктор, прислушиваясь к смеху Анны за стеной и с подозрением наблюдая за моими манипуляциями с чайником и чашкой. – Не далее как утром я был в имении, а слухи уже разошлись.
Я чуть не выронила чайник из рук, и брызги рассыпались по столу. Свинья я, конечно, в теле Любови невыносимая, как меня терпит Севастьянов с моим шалманом.
– Я слышал о ваших добрых отношениях с ее сиятельством, – продолжал доктор сдержанно, – слышал и о вашем разладе.
Длинные же у мужичья языки.
– Увы, медицина бессильна, – развел доктор руками и без всякого стеснения вцепился в плюшку. Я наконец села. – Жаль, что приходится вам сообщать, но его сиятельство обречен, жить ему осталось недолго, и кончина его ждет нелегкая. Тетанус, – скорбно пояснил он с набитым ртом, – кто мог бы подумать.
Что такое «простое человеческое участие» и не разучилась ли я его выказывать после всего, что сама пережила? Не к Убей-Мухе, какое участие может быть к человеку, смерти которого я не могу не радоваться, и признаться не стыдно, пусть не вслух. А доктор расскажет все, что он знает, и так, если я проявлю немного терпения.
– А ее сиятельство? – приложив ладони домиком ко рту, выдохнула я. – Она исхудала.
Не в каждом доме доктору подавали перекусить, хорошо если не в долг он клиентов пользовал, или ко мне он заехал, когда уже посетил всех более важных или тяжелых пациентов, и был после трудного дня голоден как волк. В глазах его засияла благодарность, и я подвинула к нему корзиночку с плюшками, благословят местные боги Катерину и ее стряпню.
– Да, исхудала, – подтвердил он, довольно улыбаясь, чем поразил меня до ступора. Что Катерина напихала в эти плюшки, я их дочери давала! – Надеюсь, что это сможет помочь.
– Помочь чему? – едва не крикнула я, забыв, что исполняю роль радушной хозяйки и обеспокоенной сестры и подруги. Доктор вздрогнул, но трапезничать не прекратил, даже будто перепугался, что я отберу у него еду, а меня осенило.
Я ненавидела намеки, но не все просьбы стоит озвучивать, и потому я полезла в кошелек и положила перед доктором две золотые монетки. Весьма вероятно, что этот хлыщ сочтет такую сумму оскорблением, но оказалось, что доктора тут и деньгами не избалованы.
– Я вычитал в одном ганзейском журнале, – изображая легкий стыд, пояснил доктор, – что излишний вес и образ жизни, которому следует ее сиятельство, мешает зачатию… вы понимаете? – он многозначительно уставился на меня, монеты исчезли, словно не было. – Ее сиятельство неукоснительно следует моим рекомендациям, хотя… зачатие пока не наступило. К сожалению, его сиятельство вряд ли сможет ее сиятельству помочь.
Тетанус – столбняк, если в этом мире под ним не подразумевают что-то иное, болезнь серьезная даже в мое время, и получить заражение – как плюнуть кому-то в суп.
– Воистину ужасные новости, доктор. Как его сиятельство мог заболеть?
– Сложно сказать, – развел он руками, и с пальцев его сыпалась сахарная крошка, я следила, как она усеивает рабочий стол Севастьянова, ладно, на все наплевать. – На следующий день после того, как я приезжал к вам с визитом, меня вытребовала очень встревоженная княгиня, и поверьте, я сделал все, чтобы рана не загноилась, она и не загноилась, но болезнь сия непредсказуема и скоротечна. Все признаки налицо – напряжение мышц, суженные глаза, сморщенный лоб, губы растянуты с опущенными уголками…
Софья, дурочка Софья, ну почему она мне ничего не сказала, неудивительно, что при ее привычках что в распорядке дня, что в еде от недосыпа и недоедания она озверела, я на диетах не сидела никогда, но я же общалась с кучей людей, которые от такого лечения становились неуправляемыми!
Я ничем не могла ей помочь, но хоть бы поддержала. А князь… Фекла мудро заметила, что слишком опасно играть с волей всесильных богов.
Мне нужно ковать железо, пока оно горячо.
– Вы были здесь, когда скончался мой батюшка? – спросила я, нащупывая кошелек. За каждое слово этот стервец захочет денег, но главное – чтобы я получила экспертное мнение, не то чтобы доктор, как и все остальные здесь, впрочем, был для меня авторитет. – Скажите, от чего он умер?
Доктор кашлянул, отхлебнул чай большим глотком и засуетился. Он не наелся, но пал не настолько низко, чтобы хватать со стола плюшки и запихивать их в карман.
– Я засиделся, Любовь Платоновна, благодарствую и прошу простить. Меня ждут, ничего не поделать, – он поднялся, стряхнув на стол еще больше крошек, и я тоже встала, рассчитывая преградить ему путь.
Слабая попытка, ему ничего не стоит меня как бы случайно толкнуть, а после на мне еще и заработать вне зависимости от того, насколько благополучным будет исход. Он не вовремя засобирался, ему есть что скрывать, и он уедет, а я останусь несолоно хлебавши и без ответа на свой вопрос.
Я выставила живот и с плотно сжатыми губами снова полезла в кошелек, не пуская доктора к вешалке.
– Так от чего умер мой батюшка?
Доктор замешан, не прямо, но он что-то скрыл, что-то прикрыл. От Шольца гораздо больше проку, хотя бы он понял и не утаил от меня, что смерть матери насильственная. Что это мне дало, кроме дополнительных подозрений в адрес сестры?
Я отвлеклась на кошелек, доктор изловчился, проскочил к двери и натолкнулся на входящего Севастьянова. Какое-то время оба стояли и смотрели друг на друга, то ли прикидывая соотношение сил, то ли у них имелись свои какие-то счеты. Я стояла, сжимая деньги в руке, и проклинала свое неведение.
– Ответьте на вопрос, Петр Ильич, – попросил Севастьянов. Сколько он стоял под дверью и слушал нашу беседу? – Уряднику ведь неизвестно о случившемся с Надеждой Платоновной?
Побледневший доктор протянул руку за шинелью, но Севастьянов встал так, что снять ее он не мог, и доктор сдался.
– Ваш отец умер от пневмонии, Любовь Платоновна, – он обернулся ко мне. – Моей вины в этом нет. У вас
