Но парадокс в том, что именно она, вкупе с твоим дьявольским талантом, спасла тебя от подвалов Лубянки. Светлов доложил наверх. Там скрипнули зубами, но впечатлились. И решили, что такой исключительный инструмент не должен простаивать, вырезая аппендициты в городских клиниках.
Дипломат неспешно достал из внутреннего кармана своего дорогого пальто плотный, перевязанный суровой ниткой конверт без опознавательных знаков и бросил его на стол перед сыном. Папка шлепнулась на полированное дерево с глухим, веским звуком.
— Мы отправляем тебя в командировку, — сухо констатировал Исай. — Африка. Жара, пыль, малярия и большая геополитика.
Ал медленно выпрямился, скрестив руки на груди, и насмешливо выгнул бровь, глядя на пухлый конверт.
— Решили сослать меня подальше от столицы, чтобы не мозолил глаза номенклатуре? И кого я должен там лечить? Местных вождей от несварения желудка?
— Почти угадал, — Исай тяжело оперся на трость. — Наш стратегический партнер в регионе, полковник Мбаса. Единоличный диктатор. Редкостная, кровавая мразь, параноик и, если верить донесениям нашей разведки, буквально жрет печень своих политических оппонентов, чтобы забрать их силу. Но под его землей находятся колоссальные залежи урана и алмазов, которые жизненно необходимы Союзу.
Дипломат сделал короткую паузу, позволяя информации осесть.
— Проблема в том, что этот старый людоед гниет заживо. Местная медицина бессильна, европейских врачей он расстреливает из паранойи, а умереть ему сейчас никак нельзя. Твоя задача — полететь туда, отстроить современную больницу на базе их развалин, наладить инфраструктуру с нуля и поддерживать жизнь в этом ублюдке.
— И сколько я должен тянуть его с того света? — Ал смотрел на отца немигающим, цепким взглядом. Иллюзий он не питал — это был билет в один конец до тех пор, пока родина не получит свое.
— Год. Как минимум год, пока МИД не закрепит все концессии на добычу и не подготовит ему лояльную, управляемую замену среди местных генералов, — Исай поднялся со стула. Трость глухо стукнула по паркету. — С тобой летит Виктория.
Услышав это имя, Ал едва заметно напряг скулы.
— Она обеспечит твое прикрытие, безопасность и бесперебойную связь с Центром, — жестко отчеканил отец, пресекая любые возможные возражения. — Вика знает местную специфику, умеет договариваться с военными и не дрогнет, если придется стрелять. Вы вылетаете через неделю. Списки оборудования и медикаментов подготовишь к утру, их загрузят спецбортом.
Старший Змиенко развернулся и направился к выходу, но у самой двери на секунду задержался, бросив взгляд через плечо.
— И постарайся как-то деликатно объяснить своей балерине, почему триумф в Париже она будет праздновать без тебя. Доброй ночи, Альфонсо.
Дверь закрылась, оставив хирурга один на один с пухлым конвертом, запахом отцовского табака и рухнувшими планами на идеальную, спокойную жизнь в его новом отделении.
Салон черной «Волги» встретил Ала густым, обволакивающим теплом и едва уловимым ароматом Лериных духов. Она сидела на пассажирском сиденье, подтянув колени к груди и кутаясь в полы своего кашемирового пальто. На ее губах все еще блуждала та самая, светлая и абсолютно счастливая улыбка триумфатора.
Но стоило ей взглянуть на лицо хирурга, освещенное тусклым желтым светом уличного фонаря, как эта улыбка медленно, тревожно погасла.
Ал молча захлопнул тяжелую дверцу, отсекая вой февральской метели. Он не спешил трогаться с места. Его руки в кожаных перчатках мертвой хваткой вцепились в тонкий руль, так что побелели костяшки. Взгляд фиалковых глаз был устремлен куда-то сквозь заснеженное лобовое стекло, в непроглядную московскую ночь.
— Ал… — голос Леры дрогнул, в нем проступили нотки первобытного, инстинктивного страха. Она мягко коснулась его напряженного плеча. — Что случилось там, в кабинете? Твой отец… он запретил нам видеться? Он узнал про отделение?
Хирург тяжело, рвано выдохнул, запрокинув голову на подголовник. Он медленно стянул перчатки, бросил их на приборную панель и повернулся к девушке. Видеть, как в ее огромных темных глазах плещется тревога, было физически больно. Больнее, чем стоять пятнадцать часов у операционного стола.
— Отец не лезет в мою личную жизнь, Валерия, — его баритон звучал глухо, пропитанный горькой, свинцовой усталостью. — Он лезет в большую государственную политику. А я, к сожалению, оказался слишком удобным инструментом для решения проблем конторы.
Ал протянул руку и бережно, кончиками пальцев провел по ее прохладной щеке.
— Я не лечу с тобой в Париж, душа моя.
Повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как тихо урчит мотор да дворники монотонно смахивают снег со стекла.
— Как… не летишь? — Лера непонимающе моргнула, словно отказываясь воспринимать смысл сказанных слов. — Но ты же обещал. Мы же планировали… Они не дали тебе визу? Мы можем пойти в министерство, Борис Ефимович напишет характеристику, после того, что ты сделал сегодня…
— Лера, послушай меня, — Ал мягко, но твердо взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Дело не в визе и не в больничном начальстве. Через неделю я вылетаю спецбортом в Африку. Правительственная командировка по линии Министерства иностранных дел и комитета. Секретная миссия.
Девушка замерла. Слово «комитет» в их времени работало лучше ледяного душа. Оно объясняло всё и закрывало любые двери для вопросов.
— Надолго? — только и смогла выдавить она побелевшими губами. В ее глазах блеснули первые, непрошеные слезы.
— На год, — Ал произнес это как приговор.
Слеза всё-таки сорвалась, прочертив блестящую дорожку по ее щеке. Лера судорожно вздохнула, опуская голову ему на грудь. Вся ее выправка примы, вся железная балетная стойкость в этот миг дали трещину. Она цеплялась тонкими пальцами за лацканы его пальто, словно пытаясь удержать, спрятать от этого безжалостного государственного механизма, который перемалывал их идеальный мир в пыль.
— Год… Боже мой, Ал. Африка… Там же малярия, там война… Как я буду здесь без тебя целый год?
— Ты будешь блистать, — он прижал ее к себе так крепко, словно хотел спрятать под своими ребрами. Его губы коснулись ее макушки. — Ты поедешь в Париж, порвешь там Гранд-оперу, вернешься в Москву и станешь главной легендой этого театра. А я… Я сделаю свою работу и вернусь. Я всегда возвращаюсь, ты же знаешь.
Они сидели в обнимку очень долго, пока слезы Леры не высохли, оставив после себя лишь тихую, звенящую тоску. Наконец, Ал отстранился, мягко вытер влагу с ее лица, включил передачу, и черная машина плавно тронулась с места, разрезая снежную пелену.
Дорога до дома прошла в молчании. Но теперь
