сверкнул в свете ламп. Быстрый, безжалостно точный разрез. Хруст раздвигаемых хрящей.
Ал не стал брать инструменты. Обычные стальные щипцы не давали нужной чувствительности. Он медленно опустил длинные пальцы прямо в пульсирующую, залитую горячей кровью рану.
Хирург прикрыл глаза, полностью отключаясь от паникующего анестезиолога, от писка приборов и яркого света. Сейчас он видел руками. Его пальцы, обладающие феноменальной, нечеловеческой тактильной памятью из будущего, скользнули по холодному металлу, изучая его неровные, рваные края.
Осколок лежал чудовищно плохо. Острая, как бритва, грань упиралась прямо в напряженную, тугую стенку аорты. Еще пара сильных ударов сердца — и металл пропорет главный сосуд.
Ал почувствовал этот мощный, ритмичный толчок крови под кончиками своих пальцев. Одно неверное движение — и в лицо ударит красный гейзер высотой до потолка.
— Катя, — произнес он очень тихо, не открывая глаз. — Сосудистый зажим Дебейки. И самую тонкую атравматику. Вложи мне в левую руку и не смей дышать.
Медсестра, бледная как мел, бесшумно вложила прохладную рукоять зажима в его раскрытую ладонь.
В операционной повисла густая, звенящая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.
Ал сделал глубокий вдох, задерживая дыхание. Он должен был вытащить этот стальной клин одним идеальным, выверенным рывком. Точно по траектории входа, не смещая ни на микрон. А затем, за долю секунды, успеть перехватить крошечный надрыв сосуда, который неизбежно образуется при извлечении.
Его мозг просчитал векторы, скорость и силу. Времени на сомнения не оставалось.
Пальцы правой руки сомкнулись на скользком металле мертвой хваткой.
Рывок.
Осколок со звонким, тяжелым лязгом полетел в металлический таз, отброшенный в сторону. В ту же микросекунду из глубины раны вырвалась тонкая, алая струйка, но Ал уже был там. Его левая рука, вооруженная зажимом, с невероятной, змеиной скоростью щелкнула на поврежденном участке аорты, намертво перекрывая пробоину.
Фонтана не случилось. Кровотечение было остановлено в зародыше.
Ал тяжело, хрипло выдохнул, открывая глаза. По его виску катилась крупная капля пота, щипая глаз, но он даже не моргнул.
— Шей, Катерина, — голос хирурга был глухим и бесконечно уставшим. Он передал ей в руки иглодержатель, продолжая жестко фиксировать зажим. — Два шва. И мы закончили.
Вадим за наркозным аппаратом медленно сполз по стене, оседая на корточки. Его колотило крупной дрожью.
— Давление… сто на семьдесят, — пролепетал он пересохшими губами, глядя на ровно вздымающуюся грудь рабочего. — Господи боже мой… Вы… вы это сделали. Вытащили.
Ал ничего не ответил. Он молча дождался, пока медсестра наложит последние стежки, убрал зажим и убедился, что сосуд абсолютно герметичен. Очередная невыполнимая задача была решена. Человек будет жить.
Хирург выпрямился, стянул залитые кровью по самые локти перчатки и, бросив их в урну, молча направился к выходу из операционной. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя сосущую пустоту в груди и тупую боль в напряженных мышцах. Ему срочно нужно было курить.
Лестничная клетка между операционным блоком и общим отделением встретила Ала пронизывающим сквозняком и гулким, одиноким эхом. Он с силой толкнул плечом тяжелую дверь, отсекая запахи карболки и чужого страха, и подошел к высокому окну.
Деревянная, рассохшаяся рама поддалась с натужным скрипом, впуская внутрь ледяной, отрезвляющий воздух московской зимы и приглушенный шум Садового кольца.
Хирург тяжело опустился на широкий каменный подоконник. Пальцы, только что вытащившие человека с того света, сейчас предательски, мелко подрагивали, когда он доставал из пачки сигарету. Это был неизбежный физиологический откат. Адреналин, державший его в состоянии абсолютной, сверхчеловеческой концентрации, стремительно уходил, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую тяжесть в мышцах.
Зажигалка чиркнула лишь со второго раза. Ал глубоко затянулся, прикрыв глаза и прислонившись затылком к промерзшему стеклу.
Дверь на площадку тихонько скрипнула.
Ал не открыл глаз, безошибочно узнавая легкие, почти невесомые шаги Катеньки. Девушка подошла ближе. В руках она бережно, обхватив двумя ладонями, держала большую эмалированную кружку со сколотым краем, над которой поднимался густой, ароматный пар.
— Выпейте, Альфонсо Исаевич. Сладкий, как вы любите, — ее голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно.
Змий открыл глаза, забрал горячую кружку и сделал большой глоток. Обжигающе крепкий, приторный чай мгновенно прояснил мысли, возвращая тепло в озябшее тело.
— Спасибо, Катюша, — он слабо, уголком губ улыбнулся медсестре. — Ты сегодня работала за троих. Без твоей реакции я бы там этого слесаря потерял.
Девушка покачала головой, присаживаясь на край подоконника рядом с ним. Ее лицо казалось совсем бледным в тусклом свете больничных ламп.
— Это не я, Альфонсо Исаевич. Это вы… то, что вы делаете. Этого нет ни в одном учебнике, — Катенька посмотрела на свои руки, словно всё еще видела на них чужую кровь. — Я смотрела на Давыдова на планерке. Он ведь искренне верил, что оперировать нельзя. Он не со зла их приговорил, он просто… не умеет иначе. Откуда вы знаете, как надо? Как вы не боитесь идти против всех правил?
Ал молча смотрел на сизый дым сигареты, уплывающий в открытую форточку. Этот вопрос задавали ему многие, но ответить на него честно он не мог никому в этом времени.
— Знаешь, что самое тяжелое в нашей профессии, Катя? — баритон хирурга зазвучал глухо, пропитанный горькой, вековой усталостью. — Не стоять по двенадцать часов у стола. И не запах крови. Самое страшное — это видеть предел. Видеть потолок этих почтенных профессоров, которые заучили старые догмы и боятся сделать шаг в сторону.
Он затянулся и стряхнул пепел в жестяную банку на подоконнике.
— Я смотрю на них и понимаю, что они режут людей тупыми инструментами своих заблуждений. И я не могу им объяснить, как нужно на самом деле. У меня нет для них… правильных слов, — Ал чуть прищурился, глядя на кружащийся за окном снег. — Это как знать язык, на котором больше никто в этом огромном мире не говорит. Ты кричишь им, что есть другой путь, а они смотрят на тебя как на безумца и тычут в лицо своими методичками горздрава. Это чертовски одиноко, Катюша. Быть на десять шагов впереди тех, кто решает, кому жить, а кому умирать.
В повисшей тишине было слышно только гудение старой батареи отопления. Катенька смотрела на профиль хирурга, понимая, что за этой стальной, непробиваемой броней скрывается колоссальная, разрывающая изнутри ноша. Она не знала его главной тайны, не понимала всей глубины пропасти между его знаниями и их реальностью, но она чувствовала его боль.
Робким, почти детским жестом медсестра коснулась рукава его белого
