за порогом морозную московскую ночь, скрип снега и пронизывающий ветер.
В прихожей было темно, тихо и невероятно тепло. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на крючок и чуть задержал ладони на ее озябших плечах, согревая их сквозь тонкую шерсть платья.
Они прошли на кухню, не включая верхний свет. Хирург лишь щелкнул выключателем старенького настенного бра, которое залило тесное помещение уютным, медово-желтым полумраком.
Ал чиркнул спичкой. Под пузатым эмалированным чайником расцвел голубой венчик газового пламени.
Лера опустилась на табурет, уютно подтянув одну ногу к груди, и с мягкой, сонной улыбкой наблюдала за тем, как Змий хозяйничает на ее территории. В его больших, сильных руках, привыкших к холодной стали скальпелей, обычный пузатый заварник из гжельского фарфора казался почти игрушечным.
Хирург достал с полки заветную желтую пачку настоящего индийского чая — того самого, с нарисованным слоном, который Исай неизменно привозил из своих дипломатических поездок. Он щедро насыпал крупнолистовую заварку, обдал ее кипятком и накрыл чайник плотным льняным полотенцем, чтобы терпкий аромат раскрылся в полную силу.
— А теперь, звезда моя, — бархатно произнес Ал, опускаясь на табурет напротив, — маленький сюрприз для закрепления терапевтического эффекта.
Он достал из кармана пиджака небольшую картонную коробочку, перевязанную простым шпагатом. Изящный фокус, который он провернул у стойки кулинарии на первом этаже «Праги», пока метрдотель расшаркивался перед ними на прощание.
Ал потянул за ниточку, раскрывая картонные створки. На вощеной бумаге лежали два безупречных, свежайших эклера, щедро политых глянцевой шоколадной помадкой.
Глаза балерины радостно блеснули. Вся ее строгая театральная диета и жесткие правила главного балетмейстера в эту секунду потеряли всякий смысл.
— Ты настоящий змей-искуситель, — тихо рассмеялась Лера, забирая один эклер тонкими пальцами. — Если Геннадий узнает, чем меня кормит лучший хирург столицы посреди ночи, у него точно случится тот самый инфаркт.
— Пусть только попробует, — усмехнулся Ал, разливая по фарфоровым чашкам обжигающий, темно-янтарный чай. Кухня моментально наполнилась густым ароматом благородного листа и легкими нотками бергамота. — Я выпишу тебе официальную справку. Шоколад жизненно необходим для восстановления нервной системы после общения с советской богемой. Диагноз окончательный и обжалованию не подлежит.
Лера откусила кусочек. Хрупкое заварное тесто легко поддалось, а нежный, тающий сливочный крем оказался просто невероятным. Она прикрыла глаза от удовольствия, запивая сладость горячим чаем.
Ал смотрел на нее поверх своей чашки, чувствуя, как где-то в груди разливается абсолютный, железобетонный покой. Ему ничего не хотелось менять в этом моменте. Ни звука вьюги, едва слышно завывающей за двойными рамами, ни вкуса крепкого чая, ни этого теплого света бра, отражающегося в ее темных волосах.
Он протянул руку и мягко стер подушечкой большого пальца крошечную каплю шоколадной помадки с уголка ее губ.
Они сидели на маленькой советской кухне до самой глубокой ночи, пили чай, делили на двоих сладкие эклеры и говорили о какой-то совершенно неважной, но такой нужной чепухе, пока сон окончательно не сморил Леру прямо за столом, и Алу не пришлось бережно нести свою уснувшую приму на руках в теплую постель.
Утро понедельника прокралось в спальню робким, жемчужно-серым светом, путаясь в тяжелых складках портьер. За окном, за толстым стеклом с причудливыми морозными узорами, уже начинал глухо шуметь просыпающийся город, но здесь, под тяжелым пуховым одеялом, время словно застыло в густой, обволакивающей янтарем тишине.
Ал проснулся первым. Это была старая, въевшаяся в подкорку врачебная привычка — открывать глаза за секунду до звонка будильника, мгновенно сбрасывая с себя остатки сна. Но сегодня старый механический «Слава» на прикроватной тумбочке молчал, великодушно подарив им еще немного бесценного времени.
Мужчина повернул голову. Лера спала совсем рядом, доверчиво уткнувшись носом в его плечо. Ее рыжие волосы раскинулись по белой наволочке небрежным, восхитительным шелком. Во сне она казалась еще более хрупкой, беззащитной, лишенной той железной театральной выправки, которую вынуждена была носить каждый день.
Ал чуть повернулся на бок, опираясь на локоть, и замер, просто любуясь ее точеным профилем, длинными тенями от ресниц на скулах и мерным, спокойным дыханием. В груди разливалось теплое, тягучее чувство абсолютной правильности происходящего.
Он медленно, стараясь не спугнуть этот хрупкий утренний покой, провел костяшками пальцев по ее обнаженному плечу. Кожа была теплой и бархатистой. Ал наклонился и оставил легкий, невесомый поцелуй на ее ключице. Затем еще один — чуть выше, на тонкой шее, там, где билась синяя жилка.
Девушка тихонько вздохнула во сне и неосознанно потянулась к источнику тепла, чуть приоткрыв губы.
Ал улыбнулся краешком губ. Он осторожно убрал непослушную прядь с ее лица и прикоснулся губами к мочке ее уха, чувствуя дразнящий, едва уловимый аромат ванили, который, казалось, впитался в саму ее суть.
— Просыпайся, моя прима, — почти беззвучно, на одной лишь вибрации голоса выдохнул он ей прямо в ушко.
Лера сладко потянулась, не открывая глаз, и ее руки привычно обвились вокруг его шеи. Она потерлась щекой о его небритую, колючую щеку, издав тихий, уютный звук, похожий на мурлыканье.
— Еще пять минут… — сонно пробормотала она, окончательно прячась в его объятиях. — Там холодно.
— Здесь тепло, — бархатный баритон Ала звучал обволакивающе нежно. Он крепче прижал ее к себе, зарываясь лицом в густую копну ее волос, и, повинуясь какому-то внезапному, светлому порыву, зашептал, едва касаясь губами ее виска:
— Только встречу улыбку твою,
Или взгляд уловлю твой отрадный, —
Не тебе песню любви я пою,
А твоей красоте ненаглядной…
Лера медленно распахнула свои глубокие, темные глаза. Остатки сна мгновенно улетучились, уступив место искреннему, трепетному удивлению. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо. Фиалковые глаза хирурга смотрели на нее с такой неприкрытой, обезоруживающей любовью, что у нее перехватило дыхание.
— Фет? — тихо спросила она, и на ее губах расцвела самая светлая, счастливая улыбка. — Доктор Змиенко, вы решили окончательно свести меня с ума поэзией?
— Я просто констатирую медицинские факты, Валерия, — Ал усмехнулся, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах. — И прописываю вам интенсивный курс утренней терапии.
Он не дал ей ответить, накрыв ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем смешались утренняя лень, тепло согретой постели и та самая всепоглощающая нежность, которую этот жесткий, ироничный мужчина берег только для нее одной. Лера ответила со всей пылкостью, зарываясь тонкими пальцами в его темные волосы и чувствуя, как мир за пределами их спальни окончательно перестает существовать.
Это было их личное, безупречное
