со смертью.
Ал припарковал машину на служебной стоянке у главного входа, заглушил мотор и оборвал песню на полуслове. Он поправил воротник кашемирового пальто, взял с пассажирского сиденья кожаный портфель и уверенно шагнул навстречу новому рабочему дню.
Кабинет главного врача Третьей городской больницы встретил Ала тяжелым, спертым духом, в котором причудливо смешались запахи канцелярской пыли, свежей типографской краски утренней «Правды» и резкий, въедливый аромат корвалола.
Борис Ефимович сидел во главе длинного полированного стола, покрытого зеленым сукном, и нервно, ожесточенно протирал массивные роговые очки замшевой салфеткой. Под его воспаленными глазами залегли глубокие тени — судя по всему, выходные у начальства выдались крайне скверными.
По обе стороны от главврача, словно два монументальных, но изрядно потрепанных временем изваяния, восседали столпы местной медицины — профессора Коган и Давыдов. Эти мастодонты советской хирургии, увешанные регалиями и привыкшие работать строго по утвержденным Минздравом протоколам, смотрели на вошедшего Ала с плохо скрываемой смесью глухого раздражения и затаенного страха.
Ал неспешно закрыл за собой тяжелую дубовую дверь. На нем был безупречно выглаженный белоснежный халат, накинутый поверх дорогой импортной рубашки. Он прошел к столу и, проигнорировав приглашающий жест главврача сесть на свободный стул в ряду, вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло у самого окна, закинув ногу на ногу.
— Доброе утро, коллеги, — баритон Змия прозвучал обволакивающе спокойно, резко контрастируя с наэлектризованной атмосферой кабинета. — Судя по вашим лицам, мы не план перевыполнения обсуждать собрались. Кого на этот раз не поделили с горздравом?
Борис Ефимович шумно выдохнул, водрузив очки на переносицу. Его пальцы заметно подрагивали, когда он пододвинул к центру стола пять пухлых картонных папок с историями болезни.
— Альфонсо Исаевич… выходные были просто катастрофическими, — начал главврач, и в его голосе явственно проступили извиняющиеся нотки. — По скорой и по спецлиниям поступили пятеро тяжелейших больных. От двоих уже открыто отказались в Первой Градской, сославшись на отсутствие мест. Еще троих привезли напрямую к нам по звонку сверху. Ситуация… критическая.
Профессор Коган, грузный мужчина с седой эспаньолкой, тяжело откашлялся и вступил в разговор, перебивая начальство:
— Ситуация не критическая, Альфонсо Исаевич. Она абсолютно безнадежная. Мы с Марком Яковлевичем изучили анамнез и снимки. Хирургическое вмешательство во всех пяти случаях нецелесообразно. Риск летальности на столе превышает девяносто процентов. Если мы возьмем их в операционную и они там останутся, отделение не просто лишат премии. Нас всех отправят под трибунал, учитывая статус некоторых… пациентов.
Ал чуть приподнял бровь. Он медленно достал из кармана халата помятую пачку «Винстона», вытащил сигарету и, не спрашивая разрешения, с сухим щелчком чиркнул бензиновой зажигалкой.
Профессора возмущенно переглянулись — курить в кабинете главврача строжайше запрещалось, но сделать замечание этому молодому, пугающе гениальному выскочке никто так и не решился. Сизый дым медленно поплыл к высокому потолку.
— Продолжайте, Марк Яковлевич, — Ал стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, стоявшую на краю стола. — Огласите весь список тех, кого вы решили похоронить заживо ради красивой квартальной отчетности.
Лицо профессора Давыдова пошло красными пятнами от нанесенного оскорбления, но он сжал челюсти и потянулся к папкам, сухо, протокольным тоном зачитывая диагнозы:
— Первый. Солист филармонии. Множественные оскольчатые переломы гортанных хрящей после ДТП. Единственный выход по протоколу — экстренная трахеостомия с удалением связок. Жить будет, петь и говорить — никогда.
Второй. Слесарь с оборонного. Осколок станины в грудной клетке. Уперся в дугу аорты. Одно движение скальпелем — и массивное кровотечение, которое мы не остановим.
Третий. Врожденная патология кишечника с некрозом. Ребенок номенклатурного работника высшего звена. Мальчик неоперабелен в силу возраста и потери веса.
Четвертая. Женщина, двадцать шесть лет. Обширное внутреннее кровотечение по гинекологии. Мы предлагаем радикальную экстирпацию, чтобы спасти жизнь, но родственники угрожают судом.
И пятый… — профессор запнулся, бросив быстрый взгляд на бледного главврача. — Пятый в спецблоке. Сопровождение из комитета. Проглотил инородный предмет, капсулу с неизвестным химикатом. Капсула застряла у привратника желудка. Оперировать вслепую, не зная свойств вещества, — самоубийство для всей бригады.
Давыдов захлопнул последнюю папку и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от этих проблем.
— Вы понимаете, Альфонсо Исаевич? Это пять гарантированных трупов в нашей статистике. Мы настаиваем на консервативной поддерживающей терапии. Пусть природа… сама возьмет свое.
В кабинете повисла вязкая, тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно тикают большие настенные часы да как с улицы доносится приглушенный снегопадом гул машин.
Ал сделал последнюю, глубокую затяжку, затушил окурок и медленно поднялся из кресла. Он не спеша подошел к столу и одним уверенным, властным движением сгреб все пять картонных папок в свои большие ладони.
Фиалковые глаза хирурга смотрели на присутствующих светил медицины с таким нескрываемым, ледяным презрением, что Борис Ефимович невольно вжался в спинку своего стула.
— Вы не врачи, господа, — баритон Ала зазвучал тихо, но в нем лязгнула беспощадная сталь. — Вы бухгалтеры. Вы сидите здесь, протираете штаны на консилиумах и считаете проценты летальности, пока там, за стеной, пять человек ждут, что их спасут. Вы боитесь крови, боитесь начальства и боитесь брать на себя ответственность.
Профессор Коган попытался было вскочить, багровея от ярости:
— Да как вы смеете! Вы забываетесь, молодой человек!
— Сядьте! — рявкнул Змий так, что хрустальная пепельница на столе жалобно звякнула. Старый хирург тяжело рухнул обратно на стул, ошеломленный этой сокрушительной, животной силой, исходившей от Ала.
Ал перевел взгляд на главврача, и его голос снова стал обманчиво бархатным, отполированным до блеска.
— Борис Ефимович. Готовьте операционные. Все три, которые у нас есть. Отмените все плановые вмешательства на сегодня. Выделите мне в бригаду Катерину, двух лучших анестезиологов и двойной запас крови всех групп из хранилища.
— Альфонсо Исаевич… вы… вы берете их всех? Сразу? — пролепетал главврач, чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Но это же… это безумие. Вы не выдержите такой нагрузки, это пятнадцать часов у стола минимум! А если кто-то из них…
— Если кто-то из них умрет, это будет на моей совести. А не на вашей бумажной статистике, — жестко оборвал его Ал, разворачиваясь к двери. — А теперь извините. У меня много работы, а вы отнимаете мое время.
Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В душной приемной его уже ждали чужая боль и чужой страх, но внутри Ала закипал тот самый, ни с чем не сравнимый первобытный азарт. Он был один против всей системы, против пяти смертных приговоров,
