Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

«Дорогая Ханна, как тебе лакросс? Всегда хотела попробовать. Классно, что наконец-то появилась женская команда». Это она тоже выбрасывает. Может, потому что вдруг понимает: она, Нора, никогда не будет играть в лакросс, потому что не вернется в лоджпольскую школу.

«Дорогая Ханна, я и правда скучаю по бабушке. Я, к сожалению, не смогла прийти на ее похороны». Тоже в мусорное ведро. Она не смогла прийти на похороны, потому что сидит за убийство брата. Она убийца. Она не заслужила быть на похоронах.

Нора закусывает губу. Если они набирают достаточно очков за хорошее поведение, вечером по пятницам им разрешают смотреть «Друзей» – какой-то старый ситком из девяностых, – и они один за другим смотрят все библиотечные DVD-диски. Сериал нравится Норе больше, чем она предполагала, и она наконец-то может посмеяться над дурацкими шутками, не чувствуя угрызений совести за то, что смеется. Может, написать об этом? Но не про смех, а про сериал?

«Дорогая Ханна, спа…»

Нора снова прекращает писать, надевает на ручку колпачок и кладет письмо Ханны в контейнер. Она не может написать ответ.

Может, Нора волнуется, что Ханна использует письмо ей во вред, сфотографирует и выложит в соцсети, чтобы поиздеваться, а может, боится рассказывать, чем занимается в тюрьме, ведь играть в лакросс и пойти на бабушкины похороны она не может. Или, возможно, Нора просто не умеет писать письма, потому что их поколение писем не пишет. Это единственный доступный ей способ связи с внешним миром (приходить к ней могут только адвокат и родители), но она все равно сминает последний лист бумаги. С того дня, как Нора застрелила брата, она похоронила все свои мысли, воспоминания и чувства. Всем хочется знать, что происходит у нее в голове, потому что никому это неизвестно. Она бросает смятый лист в мусорное ведро, и он с тихим свистом рассекает воздух.

18. Март 2017 г

На обратном пути от Норы минивэн Энджи поворачивает на парковку у церкви. Настроение у нее скачет, печаль и раздражение то усиливаются, то стихают, ощущение нормальности то появляется в поле зрения, то снова исчезает, но то, как Нора практически ударила ее по руке, как оттолкнула ее, как не стала плакать из-за Ливии, покоробило Энджи: она дрейфует в море эмоций, и ей нужен причал. Ее рука открывает дверь, ее ноги ступают на асфальт и будто по собственной воле шагают по дорожке к главному входу, терпеливо ждут, пока руки потянут на себя тяжелую деревянную дверь и откроют путь внутрь. Сначала она колеблется, сомневается – что это значит, почему она здесь? – но затем ее дыхание меняется.

В детстве Энджи казалось, что все в церкви тяжелое: ряды деревянных скамеек по обе стороны просторного помещения, аналой темного дерева, за которым в своих черных одеждах и белой колоратке стоял священник – иногда он говорил, а иногда слушал. Подсвечники с церковными свечами, толстые Библии, скамеечки для коленопреклонения, которые Энджи с трудом переставляла. Неспешное движение к передней части церкви, где отец Лопес причащал выстроившихся в очередь прихожан. Золотая чаша с кровью Христовой, крест с пригвожденным к нему Христом. Даже Бог казался тяжелым, и особенно – его решение позволить собственному сыну нести этот крест.

Бог – и Ливия – заставляли маленькую Энджи каждую неделю каяться в грехах, каяться так сильно, что ей приходилось твердить Отче наш и Аве Мария, стоя на жесткой скамеечке на коленях, пока они не начинали болеть. Это тоже было тяжело. Ливия относилась к епитимье после исповеди очень серьезно и никогда не разрешала Энджи пропустить хотя бы неделю. Бог Роберто, который, по его словам, смотрел за Энджи, когда она делала снежных ангелов, был более светлым, более обнадеживающим. Она смотрела на небо, лежа в свежем силуэте снежного ангела, и снежинки мягко опускались на ее щеки, а Роберто рассказывал, что это послание от Господа, который говорит, что она и есть ангел. Энджи никогда не верила в Бога Ливии – жестокого Бога, лишь изредка даровавшего прощение за первородный грех, которого Энджи не совершала. Ей больше нравился Бог Роберто – тот, что осыпал человечество благодатью и любовью. Но в какой-то момент, может после смерти Роберто и расставания с Джулианом, она перестала верить в какого бы то ни было Бога. Дэвид не одобрял религию, поэтому ей было легко забросить веру, не чувствуя вины, и посещать церковь только вместе с Ливией из чувства дочернего долга.

Так почему тогда ноги привели Энджи сюда, если церковь только угнетает ее и если она не верит в Бога? Не зная ответа, она дает ногам свободу, и они несут ее по проходу между рядами и перед аналоем сворачивают налево, к исповедальне. Отец Лопес выслушивает исповеди три раза в неделю, и сегодня как раз такой день. У деревянной кабинки со стороны прихожан никто не ждет, но со стороны священника слышен шорох. Энджи здесь, потому что хочет быть здесь. Сейчас, когда Ливии-психотерапевта и Ливии-исповедницы больше нет, ей нужно с кем-нибудь поговорить.

Энджи входит в исповедальню и преклоняет колени, и первые слова вылетают автоматически.

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила. Уже прошло… – Вдруг она понимает, что не помнит, когда последний раз исповедовалась, и замолкает. Спертый воздух в уединенной деревянной кабинке затрудняет дыхание, и Энджи борется с желанием отдернуть бархатную занавесь и сбежать в минивэн.

Сидящий по другую сторону решетчатого оконца отец Лопес ерзает на месте и отворяет оконце.

– Я знаю, что это ты, а ты знаешь, что это я. – Он улыбается, и Энджи смущенно кивает. – Можешь просто сказать, что давно не исповедовалась. Ничего страшного.

– Я не знаю, с чего начать, – отвечает Энджи. – Точнее, с какого греха.

– Можешь начать откуда хочешь, дитя. Господь не станет придираться.

– Господа здесь даже нет, – говорит Энджи с горечью. – С чего бы ему придираться?

– Ты, вероятно, чувствуешь себя покинутой, я понимаю, – говорит отец Лопес. Он тянет себя за кустистую бровь и добавляет: – Случается, что Господь молчит. Это не значит, что он тебя не любит.

«Чем тут поможет любовь? – думает Энджи. – Любовь не изменит того, что случилось». Энджи молча сидит, опустив глаза. Минуты проходят так, как обычно и проходят в последнее время – медленно. Руки она сложила на коленях одну на другую и пересчитывает костяшки: одна, две, три, четыре. Затем – ямки между костяшками: одна, две, три. Когда-то по ним она определяла, в каком месяце тридцать один день, а в каком