Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

Они проводят на улице всего несколько секунд, и его ноги покрываются мурашками. На середине маршрута становится ясно, что он был прав и неправ одновременно: они оба обливаются потом и тяжело дышат.

– Я совсем потерял форму, – пыхтит Дэвид.

– Я тоже, – говорит Энджи, осторожно ступая по грязи, которая становится все гуще из-за ручейков тающего снега.

– Как ты сегодня?

– До конца добегу.

– Нет, – говорит он. – В смысле, как ты после смерти матери, после похорон? Это тяжело.

Энджи едва не спотыкается, но успевает удержать равновесие. Дэвид помогал с похоронами, обнимал ее, когда было нужно, вместе с ней принимал соболезнования, клал в морозилку принесенные друзьями запеканки, отвез цветы в пансионат, где жила Ливия, и раздал постояльцам. Но это первый раз, когда он спросил, как она себя чувствует. Энджи не уверена, что сумеет объяснить свои чувства, а если сумеет, то нужно ли в этих чувствах признаваться?

– Нормально, – наконец отвечает она. – Мне легче, наверное. – И сдается: – Но, если честно, не просто легче. Не сказать, что я рада, но я вроде как чувствую, что раз она ушла, то и я могу идти дальше.

Они выходят на подмерзший участок крутого склона прямо перед водопадами, замедляют темп и идут, высоко поднимая ноги и отталкиваясь по пути от стволов деревьев.

– Ты имеешь право так говорить. Возможно, ей теперь тоже легче.

Вопреки мнению Ливии о том, что Дэвид – «хороший мальчик из католической семьи», он, пожалуй, наименее религиозный человек из всех, кого Энджи когда-либо знала, и она смотрит на него с удивлением. На заднем стекле его пикапа до сих пор висят буддийские молитвенные флажки, но это потому, что ему нравится мысль о том, чтобы жить мгновением, а не потому, что он действительно буддист. Он согласился крестить детей, только чтобы угодить Ливии, и сказал, что ему не стыдно за этот обман, потому что любая религия – сама по себе обман.

– Ты теперь веришь в жизнь после смерти? – шутит Энджи.

Дэвид оскальзывается на льду и едва не падает.

– Только если это спасет меня от вымирания.

Впервые за несколько месяцев Энджи видит, как он улыбается, и улыбается ему в ответ, удивляясь им обоим.

– Она была моей матерью, и я любила ее, но ухаживать за ней так долго было очень тяжело, – говорит Энджи. – Я знаю, что это эгоистично, но ничего не могу с собой поделать. В половине случаев я не была даже уверена, что хоть как-то облегчаю ей жизнь, понимаешь?

– Я понимаю, – говорит Дэвид.

– Самое ужасное, что мне не грустно. И не потому, что я ее не любила…

– Я знаю, что ты ее любила, – перебивает Дэвид. – Нельзя не любить свою мать.

Может, да, а может, и нет. Энджи кажется, что все сложнее. Дэвид не отдалялся от своей матери, но они не слишком близки. Джулиан практически полностью отдалился от Мартины, но теперь у них близкие отношения. А она, даже если и любила Ливию, долгие годы обижалась на нее из-за всего, что случилось после смерти Дианы.

– Я ее любила, – наконец говорит Энджи, – но как бы там ни было, время пришло, и я оплакала ее еще тогда, когда ей поставили диагноз. И иметь такую мать, как она, было тяжело.

Дойдя до низины перед водопадами, они наконец могут отдохнуть от грязи и льда, потому что здесь тропа весь день купается в солнечном свете, не будучи скрытой в тени тополей и сосен, и по сухой земле они бегут к водопадам. Водопады еще наполовину замерзшие, ярко-голубой лед еще не готов треснуть, еще цепляется за скалы, которые держат его вес. Проплывающее по небу облако бросает тень на природное изваяние, и лед мгновенно тускнеет, но, когда солнце появляется опять, тут же сияет снова.

Энджи с Дэвидом поворачивают и медленно проделывают обратный путь, избегая обледенелых участков тропы, и снова бегут по грязи. К концу маршрута их ноги покрываются коричневыми каплями.

– Давай выпьем кофе, – предлагает Дэвид. – Купим с тележки на Главной улице. Если найдем свободную скамейку, можем посидеть на воздухе.

Неожиданно повернувшийся день, неожиданный разговор, который нарушает сплошную тревогу и грусть последних шести месяцев. Энджи не понимает, что это значит и значит ли вообще, поэтому просто кивает.

Она занимает скамейку на солнце, а Дэвид, отстояв в очереди, приносит два капучино и салфетки. Вытерев с легинсов самые большие пятна, Энджи потягивает кофе. Они сидят напротив здания, которое раньше было рестораном «У Делука», и Дэвид кивает на него.

– Пивоварне ведь скоро продлевать аренду?

Энджи чувствует, как мышцы лица напрягаются, и заставляет себя не сжимать так сильно зубы. У нее есть планы на это здание, но пока она не готова ими делиться, даже после событий сегодняшнего утра. Лгать, правда, тоже не хочется, поэтому она пожимает плечами.

– Что будешь делать со зданием? Продашь?

– Не знаю. Мне и так было тяжело, когда его переоборудовали под пивоварню. Пожалуй, странно будет продавать место, которое было родителям так дорого. Отец всю жизнь положил на этот ресторан. – Тут она не соврала.

– Учитывая расположение, его можно продать за большие деньги.

– Наверное.

– Или можешь продлить аренду пивоварне, – говорит Дэвид. – Дополнительный доход в следующем году не помешает, пока мы будем думать, что делать со зданием.

Энджи не обращает внимания на предложение продлить аренду и думает, будут ли в следующем году «мы». Сейчас она живет одним днем и ждет, как повернется жизнь Норы, и того момента, когда такой день, как сегодня, с пробежкой по тропе «Волчий ручей» и кофе на Главной улице, будет казаться обычным. Она не знает, кем будет для нее Дэвид в этом будущем и кем она будет для него.

– Или можешь снова открыть ресторан, – добавляет он.

– О ресторане мечтал отец, а не я.

– Ты уже думала, чем хочешь заняться, раз…

Энджи тут же качает головой, не дав ему сказать: «…раз больше нет детей».

– Может, осенью снова начнешь преподавать в школе.

– Может.

– Я заговорил об аренде только потому, что, если ты не хочешь ее продлевать, нужно известить об этом арендатора за девяносто дней, – говорит Дэвид. – Не знаю, помнишь ли ты об этом.

Вместо ответа Энджи потягивает кофе. Арендаторов она известила еще в январе. Тогда она уже понимала, что платить за пансионат Ливии осталось недолго, и думала продать здание, чтобы покрыть расходы на процесс Норы. Дэвиду она не сказала отчасти потому, что здание ей не принадлежало – тогда Ливия была еще жива, и Энджи не была уверена, что это законно, хотя подумывала заложить