Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

дым только по пути к метро. Теперь это была уже не тонкая струйка, которую Джулиан разглядел вдали и потому поверил женщине, сказавшей, что всему виной небольшой самолет. Энджи столько проговорила с матерью, бившейся в истерике из-за лишних килограммов прошутто, что не послушала ни утренних новостей, ни радио, вообще ничего, и на тот момент еще не получила сообщений Джулиана. Люди бежали по улицам не так, как обычно: не целенаправленно, а в страхе. У банкомата выстроилась очередь человек из пятнадцати, и Энджи остановилась спросить, в чем дело, а затем слушала и не могла поверить ушам. Одна башня рухнула, и весь Нижний Манхэттен был объят удушающим дымом и пеплом. Оцепенение, в котором Энджи пребывала, чтобы подавить метания между Джулианом и Дэвидом и между Нью-Йорком и Колорадо, сменилось вихрем эмоций. Она почувствовала страх, инстинктивный и примитивный ужас за себя, Джулиана и вообще весь город, а затем злость. Голова закружилась, и Энджи заставила себя сделать десять медленных вдохов, чтобы унять панику, но этот метод, к которому обычно прибегал для самоуспокоения Роберто, сейчас не работал. У нее в разгаре личный кризис, а теперь еще и это?

Зазвонил мобильный (только потом Энджи поймет, как ей повезло, что звонок прошел: линии были загружены во всем городе) – снова Ливия в истерике, на этот раз уже из-за новостей. Тот залп итальянского, который она выдала утром, был ничто по сравнению с тем, что Энджи слышала в трубке сейчас, и она, надеясь успокоить мать, ответила ей по-итальянски: «Sto bene, Mama. Non sono dove sono gli edifice». Сперва она продумала фразу на английском, чтобы точно сказать все правильно: «Мама, со мной все нормально. Я не там, где здания». Но тут до нее дошло: Джулиан – там.

Связь прервалась, и Энджи, поколебавшись, решила не перезванивать матери, а позвонить Джулиану, но, сколько бы она ни набирала его номер и сколько бы ни писала сообщений, ничего не выходило. Сердце у нее колотилось. Его офис – в нескольких кварталах от башен-близнецов, но где там у него сегодня встреча? Кто-то потянул Энджи за локоть, и она подпрыгнула: нервы были на пределе.

– Scusi, lei parla Italiano?

Это был сгорбленный старичок в вязаном жилете. Его лицо исказилось от волнения, а руками, покрытыми коричневыми пятнами и обтянутыми землистого цвета кожей, которая выдавала годы, проведенные на солнце, он сжимал ручку коляски. Рядом с ним стояла пожилая женщина; она напоминала женщин на старых семейных фотографиях Роберто – одетая в юбку до середины икры и практичные туфли, с раздавшейся от колбасок и пасты талией и опущенными из-за обвисших щек уголками губ. Энджи кивнула:

– Si. – Обычно она отвечала: «Да, говорю, но не очень хорошо», но тут ее телефон звякнул. Сообщение от Дэвида: «Ты как?»

Старичок вцепился в ее руку, его широкая ладонь полностью заслонила телефон.

– Cos’è successo? Non capiamo perché sono tutti così sconvolti.

Понять его акцент было сложнее, чем акцент Ливии, но догадаться, что он спрашивает, было нетрудно: «Что случилось? Мы не понимаем, почему все так встревожены». Энджи попыталась объяснить на сбивчивом итальянском.

Они заблудились, сказал старичок. Они приехали из Италии и, пока их сын и невестка на работе, нянчатся с внучкой, которая лежит в коляске и чмокает соской в виде Элмо, пребывая в блаженном неведении о том, какие вокруг бушуют эмоции. Энджи взглянула на ребенка – крохотного, новоиспеченного, который еще ничего в жизни не претерпел, кроме путешествия по родовым путям, – и подумала: «Вот этого я точно не хочу: привести в этот мир ребенка, в мир, в котором люди направляют самолеты в здания, и, даже если не случится подобного, в этом мире ему все равно сделают больно и он сделает больно другим и не будет знать покоя».

Старушка открыла сумочку и протянула Энджи смятый листок бумаги с адресом – всего несколько кварталов отсюда. Энджи кивнула. Сказала, что отведет их туда. «Aspetta tuo figlio lì»[9]. Ваш сын скоро вернется, пообещала она, хотя и не имела права давать такое обещание. Телефон Энджи все звякал: пришло еще одно сообщение от Дэвида и наконец одно от Джулиана. Ее захлестнула волна облегчения. Она ответила на оба сообщения, медленнее обычного нажимая на крохотные кнопки, а затем проводила старичков по нужному адресу. Они еле шли, сбиваясь с темпа чаще, чем Энджи, говоря по-итальянски. Когда их внучка поползет, они больше не смогут за ней присматривать; если они не в силах поторопиться, когда вокруг такой хаос, то за ребенком им точно не поспеть. Вокруг выли сирены, а пожарные машины и скорые неслись в сторону облака дыма, которое увеличилось вдвое.

К тому времени, как Джулиан вместе с толпой убегающих с Манхэттена людей перешел Бруклинский мост, ему было жарко и хотелось пить. Как и всем остальным. Некоторые женщины сняли туфли на каблуках и шли босиком, а мужчины в костюмах несли в руках пиджаки. Под мышками у людей красовались влажные круги, и от всех попахивало, хотя сложно было сказать, был ли это запах пота, или страха, или едкого дыма. В магазинчиках спешащим попасть домой людям раздавали воду, но, схватив бутылку, Джулиан всякий раз отдавал ее кому-то еще, так что пить ему хотелось по-прежнему. С Энджи все нормально, с бабушкой и с ним самим тоже, но он чувствовал, как в вене на шее и в горячих опухших пальцах бьется пульс – ритмичное, лихорадочное биение его сердца.

Дверь бара «У Оскара» была распахнута и стояла подпертая резиновым стопором. Джулиан не помнил, в какой момент его тело охватила тревога – ужас нарастал по мере того, как он понимал, что происходит, – но в груди было такое ощущение, будто его ударили, и, перед тем как идти домой к Энджи, ему пришлось остановиться, чтобы успокоиться, всего на секунду. Он не будет пить в ее присутствии, только не сегодня. Иначе она встревожится еще больше. По висевшему над барной стойкой телевизору крутили кадры врезающихся в башни самолетов, складывающихся в стопку башен, бегущих в крови и пепле людей. На барных стульях, не отрывая глаз от экрана, сидели четверо мужчин, а бармен стоял, не двигаясь, за стойкой с полотенцем в руках. Всего одну порцию, чтобы быть дома более уравновешенным. Он практически чувствовал, как его накрывает волна облегчения, а по всему телу расходится оцепенение. Джулиан взглянул на мобильный, но тот разрядился. Поколебавшись, он вошел в бар.

Через несколько часов улицы опустели, и Бруклин окутала жуткая тишина. Все, у кого было кабельное, сидели по домам, приклеившись к телевизорам. Все,