была убита позже, хладнокровно.
Хладно... О! Да, Конан знал, что для этих людей это означало «бесстрастно». Он прикоснулся к скованному обычаями молодому жителю пустыни — мимолетно, ибо не был уверен в том, что следует и чего не следует делать по понятиям шанки. Ему вовсе не хотелось оскорбить одного из тех, о ком у него было такое высокое мнение. По мнению киммерийца, это были хорошие, и благородные, и трогательные люди.
— Итак, сын хана шанки не вернулся к шатрам своего племени, — сказал он, испытывая раздражение от необходимости излагать свои мысли таким уклончивым образом. — Что он намеревается делать?
— Оставаться среди замбулийцев, — сказал Хаджимен, едва разжимая губы, и уставился на стол. — И попытаться узнать все, что можно узнать.
— Искать правду.
— Да.
— И если этот мерзкий слух — правда, то перед моим другом по-прежнему будет стоять вопрос выбора, и ему по-прежнему нужно будет принять решение.
— Да, — ответил Хаджимен, не поднимая глаз.
— Хаджимен!
Шанки тупо посмотрел на Конана и моргнул.
— Да, я обращаюсь к тебе прямо и называю тебя по имени. Хотя я и уважаю обычаи шанки, сейчас мы не среди твоего племени. И его обычаи — это не обычаи моего народа. Мы называем наших друзей по имени. Хаджимен — я Конан. И у тебя есть друзья в Замбуле.
Немного помолчав, Хаджимен сказал:
— Хан замбулийцев благоволит к Конану.
— Да.
— Пока, — вставила Испарана, которая лучше Конана знала своего правителя.
Хаджимен еще какое-то время смотрел на Конана, потом коротко кивнул, осушил свою кружку и начал подниматься на ноги.
— Я буду оскорблен, если не поставлю тебе выпить, пока ты находишься в моем временном доме, — остановил его Конан, намеренно дважды используя прямое обращение.
Хаджимен снова обратил на него свой очень серьезный взгляд. Через какое-то время он заговорил:
— Это пиво Актер-хана?
— Да.
Хаджимен кивнул, бросил на стол монету и вышел.
— Гордый человек, — сказал Конан. — И он так и не обратился ко мне прямо.
— Я думаю, ты не оскорбил его, — отозвалась Испарана.
— Надеюсь, нет. Меня раздражают их речевые условности. Я не рожден для церемоний, Спарана. И все же мне не хотелось бы обидеть его или вообще кого-нибудь из шанки. Как ты думаешь, в эту историю о его сестре можно верить?
— Да. Ты не знаешь Актер-хана, Конан. Ты видел только благодарного монарха.
Конан пожал плечами.
— Я знал многих правителей. Я бы не стал протягивать голую руку, если бы кто-нибудь из них держал меч! Но труднее поверить во вторую часть этой истории, Спарана: что дочь Ахимен-хана отвергла Актера — или любого другого мужчину, которому ее подарили.
— Некоторым из нас, — ответила Испарана, — не нравится, когда нас дарят, кому угодно и кто угодно!
— Испарана, ты настоящая женщина. И ты не такая, ты не воспитывалась среди шанки, и к тому же их ханом.
— Да, это правда. Слава богам. Однако я понимаю, что ты хочешь сказать. Предположим, что в душе она всегда была бунтаркой — подобно мне — и никогда не осмеливалась проявить это или предпринять что-либо, пока она жила среди шатров шанки. Здесь... может быть, она решила попытаться.
— Думаю, это возможно, — сказал Конан. Его глаза были устремлены на человека, входящего в таверну, но не видели его. — По-моему, лучше не говорить ничего об этом. Но я попытаюсь как-нибудь узнать.
— А ты уверен, что хочешь знать?
— Знания не повредят мне, Испарана. Если этот слух — правда, то не мне, а Хаджимену следовало бы уехать домой прежде, чем он все узнает!
Она улыбнулась и коснулась его руки, распознав некоторое сочувствие в этом столь суровом юноше; потом она подняла глаза и полуобернулась, следуя за его взглядом. Киммериец усвоил урок и дал себе обет, правда, Неформальный, — он никогда теперь не садился в таверне спиной к двери.
Таким образом, он наблюдал за приближением человека очень обыкновенной внешности, с отвислыми щеками, в длинном, плотно запахнутом плаще из обыкновенной домотканой серовато-коричневой ткани. 1
— Прошу прощения. Один человек там, за дверьми хочет поговорить с киммерийцем Конаном.
Конан остался сидеть с бесстрастным лицом, по-прежнему сжимая в руке кубок великолепной работы и в то же время изучая этого человека, который подошел к нему так спокойно. Испарана тоже разглядывала этого неприметного человечка. Вокруг них остальные постояльцы были по-прежнему верны своему рождению, или деньгам, или претензиям: они ни на что не обращали внимания.
— Ты знаешь меня, — сказал Конан. — Пусть он войдет и выпьет со мной.
— Занятой вечер, — мрачно сказала Испарана и заглянула в глубокий вырез своего темно-красного шелкового лифа, отчего на ее подбородке образовались складки. На ней был медальон, подаренный Актер-ханом; своим нижним изгибом он чуть задевал верхний изгиб ее груди. «Этот вечер должен был быть только нашим», — подумала она, но не произнесла этого вслух.
— Он поговорит с тобой за стенами этой таверны, — сказал незнакомец Конану.
— Он не хочет показываться на людях?
— Возможно. Возможно, ты не хочешь, чтобы тебя видели вместе с ним.
Конан улыбнулся.
— Хорошо сказано. Но тогда почему я вообще должен хотеть говорить с ним?
— Не делай этого, Конан!
— Разговоры никому не вредят, — сказал человек в плаще, но Конан, которому пришел на ум Хаджимен, знал, что это не так. И все же...
Он внимательно изучал незнакомца. Тот не казался особенно опасным. Он вообще не казался опасным. Он не выглядел как человек действия или силач. «Интересно, — подумал киммериец, — кто же хочет поговорить со мной по секрету?» И большая шишка его киммерийского любопытства сказала: «Почему бы и нет?»
Он откинулся назад от стола.
— Распахни плащ.
Незнакомец бросил на него короткий вопросительный взгляд и подчинился. Под длинным серо-коричневым плащом на нем была туника с бахромой, едва доходящая до колен. Его пояс был нешироким, и на нем не висели ножны меча. Конан слегка расслабился, но не полностью.
— Я хочу, чтобы ты вытащил свой кинжал левой рукой и оставил его здесь, у моей спутницы.
Подумав какое-то время, незнакомец кивнул.
— Мы не собираемся убивать тебя, Конан из Киммерии. Мы вообще не желаем тебе зла.
Он положил на стол кинжал, который был таким же незамысловатым и
