утилитарным, как и плащ: это было просто приспособление для еды.
Испарана спросила:
— Кто это — «мы»?
— Я и тот, кто хочет поговорить — только поговорить — с твоим спутником, Испарана.
— Его зовут Балад?
— Нет.
— Конан, не ходи.
— Ты знаешь нас обоих, — заметил Конан посыльному, потом, обращаясь к Испаране, сказал: — У меня с собой меч и кинжал, а этот человек безоружен. Я пойду на встречу с его хозяином.
Он взглянул на незнакомца, чтобы проверить, как тот отреагирует на это последнее слово. Он не увидел никакой реакции.
— Я бы не пошла, — сказала Испарана, не скрывая своего беспокойства.
Конан поднялся на ноги.
— Никуда не убегай, Спарана — и не слишком много пей без меня! Я вернусь, чтобы осмотреть твой медальон — с очень близкого расстояния.
Он подошел к виночерпию и выпросил у него абрикос. Потом он вернулся к посыльному, который вместе со всей своей массой каштановых волос был на целый фут ниже киммерийца.
— Я иду за тобой.
Конан был важной персоной. Остальные постояльцы таверны украдкой наблюдали за тем, как он, жуя абрикос, исчезает за дверью вслед за худощавым человеком в длинном темном плаще.
— Ты знаешь, — сказал, оказавшись на улице, фрук-тоядный Конан, словно продолжая разговор, — мне нравится носить меч. Так приятно чувствовать его у своего бедра.
— Я слышу тебя и понимаю. Тебе нечего бояться.
— О, я знаю это.
— Я хотел сказать...
Незнакомец не стал утверждать очевидное и замолчал. Они поняли друг друга. Конан, возможно, по-глупому согласившись следовать за неизвестным в неизвестное — и в темноту замбулийских улиц в центре города — напомнил своему проводнику, что вооружен, и так же тонко дал ему понять, что ничего не боится. Они пересекли улицу. На другой стороне свет был скудным, а тени — более глубокими. Конан дошел вслед за своим проводником до перекрестка и сделал резкое движение вперед.
— Ты чувствуешь это?
Идущий чуть впереди проводник отозвался:
— Да. Это твой кинжал?
— Нет, твой. Чуть выше твоей поясницы. Если я надавлю, ты умрешь или будешь парализован. Что будет хуже?
— Это, без сомнения, мудрая предосторожность осмотрительного человека, но в ней нет нужды. Тайна не всегда означает опасность.
— А вынутый из ножен кинжал не всегда идет в дело, — хотя такой поговорки в Киммерии нет. Ты можешь понять, что у меня нет причин доверять тебе.
— Да.
Они повернули за угол, и Конан щелчком отбросил в сторону абрикосовую косточку. Его провели в дверь. Короткая передняя заканчивалась целым рядом дверей и лестниц; проводник повел его наверх — в темноте. Конан незаметно вытер измазанную абрикосовым соком руку о плащ своего спутника. Они дошли до площадки и проводник трижды постучал в дверь, одновременно просвистев три ноты. Дверь открылась изнутри, и Конан сузил глаза, защищаясь от яркого света. В комнате были две лампы, стол и три стула, вытертый овальный ковер работы жителей пустыни, кувшин и две глиняные кружки и всего один человек. Его одежда была такой же тусклой, как и у его посыльного, — красновато-желтого цвета. Проводник вошел. Конан последовал за ним. Ожидавший их человек закрыл дверь.
Конан услышал снаружи какой-то шорох и встретился глазами с хозяином комнаты.
— Дозорный, — сказал тот; он был похож на торговца, и ему было уже за сорок.
Конан кивнул.
— Я вооружен.
— Если только ты не собираешься совершить убийство, Конан из Киммерии, это не имеет значения.
Конан продолжал разглядывать своего собеседника. Его волосы отступали назад, обнажая высокий, блестящий, шишковатый лоб. Седина светилась в его бороде, словно иней. Его длинная туника — или короткая мантия — красновато-желтого цвета была окаймлена зеленой вышивкой, а окруженные множеством морщинок глаза казались прищуренными из-за набухших под ними сероватых мешков. Его нос был большим, но не крючковатым.
— Я должен доверять тебе, Конан из Киммерии. Надеюсь, что могу.
— Я слышу глупые слова, — сказал Конан, отступая от своего проводника, чтобы продемонстрировать длинный клинок, торчащий из его большого кулака. Справа от себя он заметил узкое окно; в комнате не было других окон или дверей, кроме той, через которую они вошли.
— Ты доверяешь? Это я действую доверчиво. Я пришел, не зная, как зовут вас обоих.
Его собеседник улыбнулся.
— Хочешь вина?
— Нет. Я покинул уютную таверну и хорошее общество. Я собираюсь скоро вернуться, чтобы выпить со своей спутницей.
Двое замбулийцев обменялись взглядами.
— Ты откровенен.
— А ты нет. Я здесь. Говори.
— Тебе знакомо имя Балад, Конан?
— Твой проводник утверждал, что он ведет меня не к Баладу.
— Значит, ты о нем слышал.
— Ему бы хотелось быть ханом над Замбулой.
— Ты все так же откровенен.
— Ты все так же говоришь ненужные вещи.
— Мы не враги, Конан. У тебя нет причин для недружелюбия. Это все, что ты знаешь о Баладе?
— По всей видимости, я здесь, чтобы узнать больше. Говори.
— Ты будешь слушать речи о Баладе, о друг Актер-хана?
Конан пожал плечами.
— Осыпанный его милостями, а не друг. Актер-хан обязан мне. Я ничем не обязан ему. И вообще, его проклятый амулет дорого мне обошелся. Если я тебя выслушаю, это почти ничего не будет мне стоить и ничего не будет значить.
Это было правдой — и к тому же, как он подумал, хорошо звучало. Очень хорошо. К нему обратились заговорщики! Да, он выслушает то, что они собираются сказать. Неужели они осмелятся вести переговоры с человеком, осыпанным столькими милостями Актера? В таком случае они либо чрезвычайно глупы, либо поистине отважны, и Конану хотелось бы знать, какое из этих двух предположений было верным. Он молча ждал с ничего не выражающим лицом.
— Балад считает, что Актер-хан — не лучший правитель для Замбулы и, без сомнения, не лучший для ее народа.
Говорящий сделал паузу, чтобы проверить, какое впечатление произведут на Конана его слова; по лицу Конана ничего не было видно. Двое заговорщиков обменялись взглядами.
— Тебе лучше вернуться в таверну.
Проводник Конана оставил их наедине.
— Меня зовут Джелаль, Конан. Тот, кто привел тебя сюда, не знает этого.
Конан знал, что Джелаль думал произвести на него впечатление тем, что назвал свое имя. Однако киммериец цинично предположил, что Этого типа могли звать вовсе не Джелалем. Кроме того, Конан
