– Это Ронге. Записывайте. Новые вводные. Меня интересует Франц Штепанек, мог быть мобилизован в течении двух последних суток. Мог встать на учёт в любом призывном пункте Вены или окрестностей. Проверить все сборные пункты в радиусе тридцати километров от Вены. Фамилию держать на контроле. Это срочно.
– Есть, – повторил дежурный. – Но, господин майор, это десятки пунктов.
– Знаю. Пусть проверяют каждого Штепанека, каждого Штефанека, каждое похожее написание. Я должен знать, куда он попал и когда отправка.
– Срок?
– Вчера.
Ронге повесил трубку. Мюллер всё ещё стоял у стола.
– Хорошая работа, – сказал Ронге. – Иди. Будь наготове, кажется, мы напали на настоящий след.
Мюллер кивнул и вышел.
Ронге остался один. Теперь оставалось ждать. Запросы ушли. Это займёт время. Часы, может быть, сутки. Но теперь у Ронге было имя. И это всё меняло.
***
Телефон зазвонил в половине восьмого утра. Ронге снял трубку.
– Господин майор, по вашему запросу насчет мобилизованного Штепанека, – доложил офицер без предисловий. – Обнаружено два Франца Штепанека. Оба из Гензерндорфа. Оба капралы. Первый явился по призыву в Винер-Нойштадт, сейчас в казармах, ждёт отправки. Заявил, что у него украли билет на вокзале. Личность подтверждена свидетелями и родственниками.
Офицер сделал паузу. Ронге ждал.
– Второй явился на сборный пункт в Кагране. Сказал, что опоздал к своей партии, прошёл комиссию. Включён в маршевый батальон «Кагран-три». Пункт назначения – Краков.
Ронге закрыл глаза. Аргентинец сделал именно то, что он и предполагал. Не пошёл через границу. Не стал прятаться в ночлежках. Он просто встал в строй.
– Когда отправка? – спросил Ронге.
– Была вчера утром. Эшелон ушёл на восток.
В трубке что-то потрескивало. Ронге посмотрел на карту. Краков. Укрепрайон на границе с Германией. Тысячи людей, десятки эшелонов, русские союзные дивизии, фронт, который вот-вот начнёт двигаться.
– Слушайте, – сказал Ронге. – Поднимайте телеграф. Связывайтесь с контрразведывательным отделением штаба первого армейского корпуса, комендатурой Кракова, комендатурами на пути следования – Хоэнау, Лунденбург, Прерау, Одерберг и далее. Срочно. Штепанека – задержать.
Он положил трубку и потянулся за бланком шифрограммы. Теперь у Ронге было имя, номер батальона и пункт назначения. Это был уже не игрок, невидимый за пеленой хаоса. Это была цель.
***
Эшелон отошёл от платформы в седьмом часу утра. Перейра сидел у стенки теплушки, привалившись спиной к доскам, и смотрел в приоткрытую дверь, как мимо ползут пакгаузы, водокачки, пригородные сады. День обещал быть жарким. В вагоне пахло свежей стружкой, сапожной ваксой, табаком и потом. Людей набилось под завязку. Те, кому повезло, сидели на лавках плечом к плечу. Те, кому не хватило места, устроились прямо на полу.
Эшелон шел медленно. Уже через час после отправки они встали на разъезде перед Флоридсдорфом, пропускали встречный санитарный поезд. Стояли сорок минут. Потом двинулись, прошли перегон и снова встали, на этот раз у семафора. Мимо прогрохотал эшелон с артиллерией. Кадровые части шли вне очереди. Маршевые батальоны, такие как их, загоняли в тупики и держали часами.
Люди в вагоне знакомились, разговаривали, играли в карты, пытаясь скрыть напряжения за натужной бравадой. Перейра не спал. Он слушал разговоры. Кто-то вспоминал свою деревню, кто-то ругал интендантов, кто-то травил анекдоты про унтеров. Перейра молчал. Он думал о том, что время течёт слишком медленно, не в его пользу. Если Ронге вышел на старьёвщика, то имя «Франц Штепанек» уже известно. Запросы в призывные пункты это вопрос нескольких часов. Маршевый батальон «Кагран-три», Краков, номер эшелона, всё это ляжет на стол в Эвиденцбюро, и тогда на каждой станции его может ждать жандармский патруль. Каждая остановка это риск.
Эшелон тащился весь день. Винер-Нойштадт миновали к полудню, но на станцию не зашли, снова пропускали воинский эшелон, на этот раз кавалерию. Стояли в тупике, глядя, как мимо громыхают платформы с лошадьми. Потом двинулись дальше, на север, в сторону Моравы. Перейра смотрел на проплывающие поля, перелески, белые пятна деревенских церквей и считал остановки. Третья, четвёртая, пятая.
К вечеру добрались до Лунденбурга, крупной узловой станции. Там творилось настоящее столпотворение, составы стояли на всех путях, паровозы гудели, стрелочники метались между рельсами, кто-то кричал, что дальше не пропускают, забит перегон. Эшелон загнали на запасной путь и объявили стоянку, не меньше часа, а скорее, до утра.
Перейра спрыгнул на платформу. Вокзал Лунденбурга, узловой, пропахший угольной гарью и маслом, гудел, как улей. Гражданские с чемоданами, офицеры с планшетами, солдаты, железнодорожные рабочие, толпа текла во все стороны. Патрулей было много, но они проверяли документы у выхода в город, а на перроне, среди мешанины военных и штатских, внимания на него никто не обращал. За десять марок он отпросился у цугсфюрера сходить за едой. Он прошёл вдоль состава, пересёк пути и вошёл в буфет.
В буфете было накурено и душно. В соседнем помещении, отгороженном перегородкой по пояс, находился буфет первого класса. Там за столиками сидели офицеры. Кто пил пиво, кто дремал, положив голову на скрещённые руки. Перейра взял кружку пива и устроился в углу, откуда просматривался весь зал.
Он увидел его почти сразу. Капитан ландвера, лет тридцати пяти, среднего роста, светлые волосы, лицо одутловатое, пенсне, мундир расстёгнут. Перед ним стояли две пустые кружки и третья, почти допитая. Капитан пил молча, сосредоточенно, как пьют люди, которым нечего терять или некуда спешить. На столе рядом с кружкой лежал планшет, офицерская сумка и фуражка.
Перейра наблюдал за ним минут пятнадцать. Капитан заказал ещё пива, потом шнапса. Руки у него дрожали, не от страха, а от похмелья или запоя. Он был один. Никто к нему не подсаживался, никто не обращался. Он не смотрел по сторонам, не проверял расписание, не спрашивал поезд. Пил и ждал, когда принесут следующую рюмку.
Капитан допил шнапс, посидел ещё немного, потом расплатился, поднялся, тяжело, неуверенно, и, застёгивая на ходу мундир, двинулся к выходу. Перейра дал ему отойти на десяток шагов и пошёл следом.
Капитан свернул в сторону хозяйственных построек, видимо, искал место чтобы облегчиться. Он прошёл мимо штабелей шпал, споткнулся, выругался и свернул в проход между пакгаузом и стеной. Перейра догнал его в три шага. Здесь был узкий проход, куда почти не проникал солнечный свет. Дальше, за пакгаузом, начинался пустырь, заросший бузиной, а за пустырём – река.
Удар был короткий, точный, без замаха. Капитан рухнул, даже не вскрикнув. Перейра оттащил тело, быстро, методично снял с него одежду, планшет, офицерскую сумку, забрал документы, бумажник, часы, фуражку, револьвер Раст-Гассер 8мм, саблю. Размер одежды подходил, мундир сел почти впору, только оказался немного широковат в поясе. В сумке лежало командировочное предписание, выписанное на имя капитана ландвера Генриха Айгнера, и маршрутный лист до Сплита, где ему надлежало принять маршевый батальон. В бумажнике оказалось немного денег, потрёпанная фотография какой-то барышни и разрешение на ношение личного оружия.
С телом он поступил так, как его когда-то учили, чтобы максимально затруднить обнаружение и опознание. На это ушло десять минут. Потом он пересёк пустырь, спустился к реке, накидал в уже начавший кровить мешок, в котором лежали голова и кисти рук капитана камней, и забросил его подальше в воду. Затем вымыл руки и саблю в темноватой речной воде и вернулся на станцию.
Никто не обратил на него внимания. Он отправился к дежурному. По пути взглянул на себя в зеркало. Обыкновенный капитан, пенсне, выражение лица бравое и слегка придурковатое, как и подобает офицеру Императорского и королевского австрийского ландвера. У дежурного он предъявил предписание и спросил, когда будет ближайший поезд на юг. Дежурный ответил, что через полчаса ожидается пассажирский на Вену, а оттуда – утренний на Грац и Загреб. Перейра кивнул и вышел на перрон. Теперь он был капитаном ландвера Генрихом Айгнером, и следовал в Далмацию принимать маршевый батальон.
