Удостоверившись, что бутылки с коньяком в машине, он сел за руль и через несколько минут въезжал во двор резиденции Миллера. Часовые пропустили машину, даже не спросив пропуска — они хорошо знали, что обер-лейтенант Гольдринг здесь — свой человек.
Миллер был в кабинете не один — напротив него сидел молодой, очень красивый офицер в форме лейтенанта.
— Знакомьтесь, дорогой Генрих, мой заместитель, лейтенант Заугель. Вернулся из отпуска. Я говорил вам о нём.
— И, должен добавить, очень много хорошего. Очень жалею, что до сих пор не имел возможности с вами встретиться, герр Заугель.
Щеки лейтенанта, окрашенные нежным румянцем, зарделись, как у девушки. Со своими золотыми вьющимися волосами, большими голубыми глазами и детским пухлым ртом он вообще больше походил на девушку. Лишь подбородок лейтенанта, заострённый и чересчур удлинённый, нарушал общую гармонию черт и делал лицо, невзирая на красоту, неприятным.
— Какой счастливый случай привёл к нам такого дорогого гостя? — воскликнул Миллер, двумя руками пожимая руку Генриха. — Нет, действительно, что навело вас на счастливую мысль заглянуть сюда?
— Я привык видеться с друзьями каждый день, в крайнем случае через день, но сегодня третий, как я не встречаю вас даже в казино во время обеда. Итак, мой приезд объясняется лишь вашим невниманием к моей особе.
— Милый барон, вы меня обижаете! Вы знаете, как я к вам отношусь. Но сейчас столько работы! Просто совершенно одеревенел, нет времени даже пройтись.
— Это намёк, что я и сейчас помешал вам? — на лице Генриха было написано явное разочарование. — А я надеялся, что мы посидим, поболтаем, и даже захватил с собой несколько бутылок коньяка.
— Барон, дорогой! Неужели я бы прямо не сказал? Ведь, мы друзья, а между друзьями церемонии излишни. Герр Заугель, заприте, пожалуйста, дверь и прикажите меня не беспокоить. А где же эти волшебные бутылки?
— Они в машине. Прикажите принести их сюда и пусть захватят пакеты с лимонами и сахаром.
— Какая предусмотрительность! Сейчас поручу адъютанту… хотя нет, получится неудобно. Герр Заугель, не в службу, а в дружбу, притащите все сами в мою комнату. А я пока все приготовлю. Генрих, пожалуйста, проходите сюда!
Миллер открыл дверь в смежную комнату, служившую ему и спальней и столовой в те дни, когда он задерживался в гестапо. Кроме широкого дивана, здесь стояли небольшой стол и буфет.
— Обойдёмся без услуг денщика, так будет интимнее, — говорил Миллер, расставляя рюмки и тарелочки.
— Это хорошо, что не будет посторонних, сегодня, кажется, и я напьюсь. Такое настроение, что хоть волком вой.
— Что и говорить, весёлого мало…
— Заслали нас в такую глушь! Ни развлечений, ни веселья! — пожаловался Генрих.
Миллер двусмысленно улыбнулся.
— А как же мадемуазель Моника? Уже надоела?
— То-то и оно, что не успела надоесть! Как всякая порядочная девушка, она смотрит на наши отношения очень серьёзно, значительно серьёзнее, чем я хотел бы. С ней без прелюдии — воздыханий там всяких — не обойдёшься. А я не хочу привлекать внимание откровенным ухаживанием! Вы, возможно, не знаете, но у меня есть невеста, с которой мы в ближайшее время должны обменяться кольцами.
Вошёл Заугель и поставил на стол бутылки. Миллер от удовольствия причмокнул.
— Тогда первый тост за вашу невесту! Но, Генрих, кто она, эта будущая баронесса?
— Лорхен Бертгольд!
— Дочь генерал майора Бертгольда? — переспросил Заугель. — Прекрасная партия! — голубые глаза лейтенанта сияли, словно он сам должен был обручиться с дочкой Бертгольда.
Миллер поздравил Генриха сдержанно, подчёркнуто почтительно.
— За будущую баронессу Лорхен фон Гольдринг! — провозгласил он, поднимая рюмку.
Все трое дружно выпили. Генрих немедленно налил ещё по одной.
— Ну, теперь, барон, сам бог велел вам переходить к нам на работу: вы связаны с генералом двойными узами, и для вас он сделает все. Это вам говорит ваш друг, старый контрразведчик, который немного понимает, как надо делать карьеру!
— Герр Миллер прав, — поддержал Заугель — Представьте, как бы мы отлично работали втроём!
— Мы с Гансом уже говорили об этом… Погодите, налью ещё по одной. Нехорошо, когда пустые рюмки… Так вот, мы с Гансом уже говорили, и я высказал ему свои сомнения. Боюсь, у меня не хватит таланта. А работа в гестапо требует способностей, я бы сказал, дарования.
— Вы правы, — охотно согласился Миллер. — Но я думаю, что лучшую кандидатуру для работы в нашем ведомстве трудно найти. Кроме того, ваш названный отец и будущий тесть сможет во многом вам помочь. Вот, скажем, гауптман Лютц в нашем ведомстве был бы совсем чужим человеком, он слишком мягок…
— Герр Миллер дал вам чудесный совет, барон! Взять меня — я всего третий год работаю в гестапо, но даже не могу представить, как бы я жил, если мне пришлось сменить место работы, — признался уже немного охмелевший Заугель.
Коньяк начинал действовать. Румянец на нежных щеках Заугеля становился все ярче, голубые, почти синие глаза посоловели. Миллер был более трезв, но и он уже расстегнул воротник и все чаще вытирал платком вспотевший лоб.
— Заугель прирождённый следователь, — подтвердил Миллер. — Он может с утра до вечера вести допрос, но своего добьётся. Он поэт допросов, если можно так выразиться.
— Но поэту нужно вдохновенье, а оно, говорят, приходит не каждый день, — заметил Генрих.
— О, тогда вы не понимаете смысла нашей работы, вкуса! Именно она и рождает вдохновение! Она опьяняет меня, как этот коньяк. Нет, лгу! Разве можно сравнить обычное опьянение с тонким наслаждением от ощущения своей полной власти над человеком? Прикинуться наивным, снисходительным, дать допрашиваемому почувствовать, что он выскользнул из капкана, и вдруг одним ударом захлопнуть перед самым его носом! Резко сменить тактику: ошеломить арестованного, не дать опомниться, заставить упасть перед тобой на колени, молить, кричать, целовать руки! О, в такие минуты действительно чувствуешь себя сверхчеловеком!
— Белокурая бестия! — пьяно расхохотался Миллер.
— О, Ницше мой бог! Он вылечит нас, немцев, от слюнявого идеализма. Пусть гибнет человек, сотни, тысячи, миллионы людей во имя сверхчеловека! Почему вы так на меня смотрите, барон? Ха-ха-ха! Вы боитесь переступить черту, отделяющею человека от сверхчеловека. Один-два допроса, и вы убедитесь, что это не так трудно, если вы родились настоящим аристократом духа, а не жалким рабом!
Заугель все больше пьянел. Его золотистые волосы рассыпались, глаза покраснели, длинные пальцы холёных рук то судорожно сжимались в кулак, то снова медленно разжимались.
