страха, что его назовут
республиканцем.
Этот последний страх, по правде сказать, гораздо менее распространен, чем какой-либо другой. Одно только слово аристократ повергает в оцепенение общественного деятеля и отнимает у него всякую способность действовать. Он отвсей души жаждет деятельности, стремится к ней со всем рвением, готов пожертвовать своим благополучием, всегда намерен идти вперед. Но если в разгар своей деятельности он слышит обращенные к нему эти четыре роковых слога, он теряется, бледнеет, меч закона выпадает у него из рук. Итак, ясно, что Цицерон всегда будет не более чем аристократом, судя по словам Клодия и Катилины[569]: если же и Цицерон боится, то что же говорить о нас?
Ужас, который внушает это страшное слово, ощутим повсюду, в вещах больших и малых. Я бы хотел, чтобы какой-нибудь любитель редкостей сохранил в своей коллекции образец описания примет человека, желающего путешествовать. Его рост, его лицо, цвет волос и особенности физиономии должны быть расписаны с самой тщательной точностью, к тому же необходимы два свидетеля, удостоверяющих его личность. Я знаю, что некоторые совершенно не заботятся о том, чтобы запастись подобными паспортами; но другие считают их необходимыми и боятся отправиться в путь, не приняв этой предосторожности. Между тем, они прекрасно знают, что нет ничего более противоречащего букве и духу закона, чем подобные нелепые помехи. Знают это и те, кто ставит подобные препоны, и те, кто выдает смехотворные документы. Почему же они не протестуют открыто? Их назовут аристократами.
Страх придает и смелости. Он заставляет с шумом встать на сторону сильнейшего, который не прав, чтобы одолеть слабого, который тоже не прав. Это не один и тот же страх, но сочетание десятка его разновидностей заставляет принять такое решение. Страх царит повсюду.
Но есть люди, которые по крайней мере не страшатся презрения, стыда, бесчестия. Они умело ловят момент, когда справедливые или неосновательные, естественные или искусственные причины возбуждают народное недовольство, и тогда их торжествующее красноречие еще больше распаляет нас, ведь они всегда одобряют то, что произошло и то, что произойдет. Если, следуя пагубному и страшному примеру, введенные в заблуждение войска не повинуются своим командирам, они не преминут доказать даже посреди гиканья и свиста, что это неповиновение вполне согласуется с требованиями разума и духом конституции. Тогда-то они не скупятся на так называемые разоблачения должностных лиц, то есть на смутные обвинения, основанные на столь же смутных утверждениях, и подкрепленные другими утверждениями. Но все их речи очень плохо объясняют нам поведение министров и других лиц, облеченных исполнительной властью, равно как и те вещи, что нам важно знать; зато они обладают замечательной способностью усиливать в нас слепую ненависть, оправдывать походя буйные выходки толпы и постоянно готовы предложить ей новые объекты, если прежние уже не вызывают ее ярости.
Шарден[570] рассказывает, что персы используют во время охоты леопардов. Если же зверь упускает добычу, на которую они его натравили, то он возвращается взбешенным, но его хозяева из страха за свою жизнь всегда держат наготове какую-нибудь жертву, которую бросают ему, чтобы его успокоить.
Конечно, прекрасно и полезно то, что каждый проявляет бдительную заботу о спасении свободы и родины. Но когда страх перед заговорами, страх перед германскими государями, страх г-на де Мирабо[571], который, словно Кадм[572], порождает войска, сея зубы дракона, и прочие, зачастую химерические страхи утомляют нас и ввергают в крайности, тогда очень плохо, что страх воспрепятствовать завершению конституции, основанной на самых здоровых принципах и призванной составить наше счастье и славу; страх, что не удастся остановить ход уже слишком затянувшейся революции; страх, что мы ослабнем из-за беспорядков и откроем дорогу врагу; страх разрушить общественное благосостояние; страх опозорить свободу в глазах тех, кому она мало знакома и кто поэтому может приписать ей наши ошибки; и множество других, к сожалению, более чем обоснованных страхов — как раз нам и не свойственны.
Честные и робкие граждане, злодеи бодрствуют, а вы спите. Злодеи едины, а вы разобщены. Злодеям придают смелости корысть, зависть, ненависть; а порядочные люди всего лишь честны, и добродетель не придает им смелости.
Я указал лишь на немногие жертвы, которые ежедневно приносятся Страху. Быть может, и я сам принес ему не одну. Но я не стану увеличивать их, утаивая имя автора[573], воспевшего Страху этот хвалебный гимн.
ПЕРВАЯ ГЛАВА СОЧИНЕНИЯ ”О ПРИЧИНАХ И ПРОЯВЛЕНИЯХ СОВЕРШЕНСТВА И УПАДКА ЛИТЕРАТУРЫ”
Для живущего нет счастья иного, нежели следовать своему, определенному природой, предназначению. Люди по совершенству своей речи и всех органов, по непрестанному беспокойству, побуждающему их постоянно что-то искать, отвращаться от настоящего, устремляться во всех направлениях, увлекаться новыми идеями, оставлять следы своего существования должны почувствовать, что природа создала их не только для удовлетворения животных нужд и вожделений, как это свойственно бессловесным тварям, но и для того, чтобы в не меньшей степени чем телесную, вести жизнь духовную и для того, чтобы всем жить сообща.
Поскольку никакое общество не может существовать без понятия о справедливости и праве, природа наделила людей способностью нравственно оценивать свои поступки: человека отличает сочетание разума и страстей; последние, если они плохо управляемы, ослепляют и губят первый. Но если страсти обузданы здоровыми нравами и добрыми законами, а разум остается свободным и неискаженным, тогда он позволяет нам судить о том, что хорошо и полезно, а страсти воспламеняют в душе горячую любовь к тому, что прекрасно и достославно.
Некоторых, превосходящих всех остальных душевным величием, одушевляет чистый энтузиазм добродетели, другие сочетают с ним желание славы. Это желание, равно как и желание быть полезным, порождено духом состязания — этим источником благ во всяком правильно устроенном обществе, потому что он побуждает каждого человека достичь совершенства в добродетели и показать себя лучшим среди хороших. Это чувство весьма далеко от зависти, ибо оно основано на сознании своих достоинств и честности и на уважении к другим; а зависть — это признание собственного бессилия и ничтожества.
Две вещи, будучи в большей степени, нежели остальные, плодом гения или душевного величия, как правило же их обоих, наивернейшим образом обеспечивают истинную славу. Это великие подвиги на благо общего дела и повествующие о них превосходные сочинения. Способность совершать прекрасные поступки — вот что прежде всего делает человека великим; способность хорошо говорить тоже немаловажна: часто хорошая книга сама по себе является хорошим делом[574], и часто мудрый, возвышенный писатель, совершая медленный, здоровый переворот в нравах и идеях,
