ограничив свою власть точными пределами закона и общественного благополучия, зрелище всего, что происходило на протяжении веков в нашей Европе, заставило бы нас отнести труды этих историков в раздел легенд. Но такая недоверчивость уже не позволительна для тех, кто в наши дни обращает свои взоры к Польше.
Я бы плохо отблагодарил за делающую мне честь благосклонность Вашего Величества, если бы стал здесь досаждать Вам похвалами — те, кои таковые заслуживают, не любят, когда им их говорят в лицо. Полагаю, впрочем, что государи, способные задумать и осуществить столь прекрасные дела, наслаждаются в душе удовлетворением, намного превосходящим похвалы. Кроме этой внутренней убежденности что еще может порадовать Вас, если не полный успех Ваших гуманных и благотворных идей, если не сладостное удовольствие услышать в один прекрасный день признание всех поляков, что их счастье — дело Ваших рук? И, конечно, Вашей заслуженной наградой было бы и то, если бы Ваш благородный пример на Ваших глазах принес плоды в других странах и если бы ему стали подражать все государи. Да будет этот последний успех Вам столь же обеспечен, как и благословение современников и потомков!
Прошу, Ваше Величество, благосклонно принять выражение моего почтения и моей признательности, и самые горячие пожелания Вашего благополучия, которое Вы неразрывно связали с благополучием Вашего замечательного народа.
Париж, 18 октября 1790 г.
ГИЙОМУ-ТОМА РЕЙНАЛЮ[581][582][583]
Национальное собрание еще не успело почтить память Вольтера[584], как уже на следующий день ему было сообщено о вашем письме. Оно, конечно вызвало живой интерес у всех тех, кому дорога конституция и кто знает об истоках революции, которой мы конституцией обязаны. Хотя все граждане стараются не прерывать работу Собрания, когда им нечего от него требовать, и Собранию, и всем гражданам было ясно, что для вас можно сделать исключение; что оно может уделить несколько минут вашему обращению; ваше благородство и достоинство не оставляли сомнений в том, что вы обладаете этим особым правом и умеете им пользоваться.
Вольтер, Монтескье, Руссо, Мабли[585] ушли из жизни до того, как произросли семена, посеянные ими в умах. Вы же, вместе с ними прокладывавший пути свободы, — вы живы; следуя примеру тех изобретательных сообществ[586], в которых старцы, пережившие своих собратьев, наследуют все их имущество, мы охотно отдавали вам обильную дань признательности и почестей, которую можем отдать только праху остальных великих людей.
Вы обещали Собранию строго судить его; и это обещание, делающее честь и вам, и ему, вызвало еще большее чувство удовлетворения и доверия. Никто не сомневался в ваших принципах, это значило бы оскорбить вас. Те, кои прилежат чтению, вспоминали в особенности помещенное в книге, составившей Вашу славу (том 2, страница 407), обращение к королю, которое потомство сможет рассматривать как сбывшееся пророчество или как историческую картину трудов Национального собрания: так точно вы описываете его действия, и направлявший их дух, и абсолютную необходимость свершить то, что оно свершило. Но во время такой огромной и ускоренной работы невозможно было ему не упустить или не исказить много важных вещей, кои, между тем, могут не привлечь внимания заурядных зрителей: вот почему все ждали от вас или нового развития принципов, разделяемых вами и им, или новых взглядов на политическое устройство страны, или указания на новые средства осуществления этих принципов, словом уроков, кои научили бы всех граждан уважению законов и повиновению им, а законодателей — искусству составлять законы, достойные того, чтобы им повиновались.
Каково же было всеообщее удивление, когда все убедились, что текст, представленный от вашего имени, от имени человека, некогда советовавшего королю сделать доброе дело, проведя коренные и жесткие реформы, не считаясь с протестами и ропотом, содержит только пустые жалобы, расплывчатые и всем приевшиеся разглагольствования, что в нем нет ни одной глубокой мысли, ни одной полезной идеи! Каково же было удивление от того, что вы заговорили тоном ваших давних преследователей, что вас могут считать другом и союзником те, кто некогда отзывался о вас лишь в оскорбительных выражениях, на которые они и им подобные не скупились в отношении всякого, кто ненавидел фанатизм и тиранию и желал счастья человеческому роду! И это братание исходит не от них, ибо это не они переменили свой образ мыслей и заговорили другим языком.
Кто мог когда-либо ожидать, что вас придется отнести к числу хулителей Декларации прав? То, что не желающие задуматься люди беспрестанно смешивают честные принципы с их гнусными и сомнительными истолкованиями, что они видят в утверждении прав человека причину крайностей, наиболее ущемляющих эти права и во имя их наказуемых, это еще ладно: но вы! вы! как вы можете считать источником хаоса и беспорядков в стране акт, который, будучи в состоянии один обеспечить права и свободу всех, может один явиться основой прочного общественного устройства! Ведь невозможно представить, что вы обвиняете Собрание в том, что оно наделило людей правами, коих они в действительности не имеют. Чего же вы требовали для американцев, если не прав человека? Что еще нашли вы в книге Пейна (о здравом смысле)[587], которую хвалили и цитировали, если не проповедь прав человека? И на что указывали вы европейским народам, чтобы они устыдились рабства негров, если не на права человека? По этому поводу вы выступали со страстными и красноречивыми, хотя, быть может, и не очень осторожными призывами. Вы громко взывали к освободителю, который вложил бы нож в руки этих угнетенных страдальцев; вы заранее называли его героем, великим, человеком; вы дрожали от радости, предвидя день, когда поля Америки досыта упьются наконец-то кровью европейцев (том VI, страница 221). Что сказали бы вы о Национальном собрании, если бы оно заговорило таким языком?
Будем откровенны: как раньше вы публично каялись в том, что были аббатом, так и ныне вы словно просите прощения за то, что исповедовали учение философов и даете понять, что их рассуждения нельзя воспринимать буквально. Но это-то и должно заставить потупить взор ваших настоящих друзей. Им должно быть больно от того, что в конце пути — а его сделала прославленным только ваша приверженность философии — вы, похоже, отрекаетесь от ваших столь почитаемых достижений и своим авторитетом оказываете поддержку тщеславному и спесивому невежеству, этому всегдашнему врагу свободных и пытливых людей, которое не преминет сделать свой обычный вывод: “Зачем слушать всех этих философов? Их призывы к человечности, свободе и справедливости — не более чем
