= Серый осенний денек… Небо сплошь обметано грязными тучами. Волга во всю ширь и даль свою наглухо закована в чешуйчатую броню мелкой ряби, вздымаемой свежим ветром. Лодка мотается на причале под высоким берегом. Мутно плещется частая мелкая волна, набивая под лодку пену, арбузные корки и всякий мусор.
= Плес за плесом — и мужик, и землянка уплывают назад, сливаются с чернотою берега, а еще немного спустя уходят из глаз, скрываются за мысом и ветрянка, и церковь безкрестная, и само село, и сам мыс сливается с чернотою берега и лишь сигнальная мачта — на мысу — долго еще виднеется на заревом фоне июньского неба, по которому уже прядают первые звезды.
= Форма коряг.
= Опаленные руки в засохшей рыбьей чешуе.
= Краски заката.
= Гофрированный ветром и водой песок.
= Исключительная слышимость по тихой воде.
= Чайка в красных сафьяновых сапожках.
= Второй месяц они не видели газет. Как далеки от них были страсти и суета больших городов.
= Эхо гудка — удаляясь и затихая — катится по водной глади целую минуту.
= Крепок сон после здорового труда.
= — Народу празднишного — как маку.
= Верблюд, как сумел, улыбнулся.
Закаспийский фронт
= Пустыня, жара. Боец садится на землю в тень от лошади.
= Восточная пословица: «Не режь от того куска, за который хан уже ухватился зубами».
= Проявление ярости: Кариб хватает из костра горсть горячих углей и швыряет в лицо собеседнику, у того начинает дымиться борода.
= Между прохладительными яствами одно из самых видных мест занимают блюда с чистым снегом. (Снег доставлен, может быть, за сотни верст).
= Шакал — в ожидании добычи — словно в лихорадке щелкает зубами.
= Не хитри, не лижи языком грязи. (Туркменская пословица).
= Тигр в камышах.
= Дезертира запрягают в арбу, чтоб опозорить.
= Собака вырывает яму в песке и прячет голову.
= Оратор стучит по столу гранатой.
= — Перед боем не кормить, чтоб злее были.
= — Спать хочется? — Хочется. — Не спи, кончим войну, тогда отоспимся. (Часовому).
= Слово стреляет дальше ружья.
ПОИСКИ СПРЯТАННЫХ РУКОПИСЕЙ
Из записок Заяры Веселой
Поскольку намереваюсь опровергнуть несколько досужих вымыслов, опираясь на свои детские воспоминания, хочу сразу оговориться: утверждаю только то, в чем абсолютно уверена, что ярко запечатлелось в памяти.
Летом 1937 года я жила в Переделкине при бабушке с дедушкой в то время, как старшие сестры Гайра и Фанта путешествовали с отцом по Волге. В августе они вернулись, и остаток лета отец провел на даче, вместе с женой Людмилой Иосифовной и их детьми Левой и Лялей.
Однажды, разгуливая по дачному участку, я заглянула внутрь настежь отворенного сарая. Бревенчатый сарай был почти пуст, там хранился лишь садовый инвентарь. У дальней стены в углу — куча дранки, остаток кровельного материала. С лопатой в руках спиной к двери стоял дедушка, у его ног лежал небольшой линялый рюкзак.
Дедушка оглянулся и шуганул меня, что было ему, человеку мягкому, а с детьми неизменно ласковому, несвойственно. Меня это удивило — и запомнилось.
Много лет спустя, когда архив отца уже был обнаружен на Покровке, мне не раз думалось: может быть, отец поручил дедушке закопать какие-то особо важные рукописи?..
И вот, предварительно разузнав, что бывшая наша дача принадлежит Валентину Петровичу Катаеву, мы с Гайрой поехали в Переделкино.
Поднявшись в кабинет Валентина Петровича, объяснили цель нашего визита.
Выйдя с ним на участок, увидели, что приехали напрасно: сарая вблизи дома не было, на его месте росли кусты смородины. Стало очевидно, что, если бы дедушка, и в самом деле, закопал в сарае рюкзак, при посадке кустов его бы неминуемо обнаружили.
Поняв, что затеяли пустое дело, мы извинились за беспокойство и ретировались.
Тут уместно сказать, что на другой день после ареста отца, 29 октября на даче был обыск. Под протоколом обыска — нетвердая подпись дедушки: он был неграмотен, да и рука, наверное, дрожала.
При обыске, как записано в протоколе, изъято:
1. Ружье охотничье двуствольное — 1 шт.
2. Ружье одноствольное старинное — 1 шт.
3. Пишущая машинка «Гамонна» № 106484 — 1 шт.
4. Патроны боевые охотничьи — 2 шт.
Уж не машинку ли как наиболее ценную вещь задумал, а потом передумал спрятать на случай обыска дедушка? (О том, что идут аресты, в то лето знала даже я).
О нашей поездке в Переделкино я рассказала однажды в компании окололитературных знакомых.
А дальше произошло следующее.
То ли мой рассказ, пройдя по кругу, ко мне и вернулся, то ли о нашем визите кто-то узнал от Валентина Петровича, только однажды, уже в другой компании, я услышала: «Говорят, на даче Артема Веселого в Переделкине спрятаны его рукописи».
Через некоторое время мне сообщили: «Говорят, на даче Бабеля спрятаны рукописи Артема Веселого».
Много лет спустя ко мне попали ксерокопии двух номеров газеты «Русская мысль». Оказывается, в середине 80-х годов в Париже кого-то занимал вопрос о зарытых в землю рукописях Артема Веселого!
Первая публикация касается судьбы переделкинской дачи Корнея Ивановича Чуковского. Ее автор, Анатолий Копейкин, один из добровольных помощников Лидии Корнеевны, начавших в 1981 году ремонт ветшающего дома, среди прочего пишет:
«Когда мы рылись под домом, то нашей мечтой было — раскопать архив Артема Веселого, автора книги „Россия, кровью умытая“. Дело в том, что первым арендатором дома был этот пролетарский писатель и, когда он почувствовал, что тучи сгущаются, то куда-то упрятал свой архив, так что до сих пор он не найден. Были предположения, что он закопан под дачей. После того, как Артема Веселого арестовали и расстреляли, дом сдали К. И. Чуковскому в аренду» 1.
«Раскопать архив» под домом Чуковского (улица Серафимовича, 3) было невозможно: Артем Веселый жил по ул. Серафимовича, 5. А то, что кто-то кроме нас, мечтал найти архив Артема Веселого, безусловно, отрадно…
Вторая публикация принадлежит переводчику Игнацию Шенфельду. Его заметка — отклик на очерк Анатолия Копейкина:
«Дело в том, что Артем Веселый никогда ничего общего с домом Чуковских не имел, разве только что жил по соседству, отделенный забором. В начале шестидесятых годов мне довелось тщательно исследовать жизнь и творчество Веселого, так как я тогда работал над польским переводом эпопеи „Россия, кровью умытая“. (Кстати, узнав об этом, выдающийся литературовед Виктор Шкловский сказал: — Батюшки, да это надо сначала перевести на русский язык! — имея в виду неповторимый язык этого произведения, своеобразные говоры крестьян, солдат и матросов). Желая предпослать тексту романа подробности сложной биографии тогда только что посмертно реабилитированного писателя, я отправился из Варшавы в Москву в поисках нужных материалов. Мне удалось разыскать дочерей писателя, Заяру и Гайру, и получить от них нужные сведения, перепечатки рукописей, первые издания книг и семейные фотографии. Между прочим, архив писателя был уже тогда найден [на Покровке].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
