– А вдруг в постаментах спрятан какой-нибудь часовой механизм? – спрашивал он у рвущейся в бой Люси. – Вдруг вы не в то время ключик повернете, и все – конец интриге! Вдруг сломается что-нибудь в статуях?
– Да что в них может сломаться? – не желающая сдаваться Люся призывала на свою сторону Сандро, но тот, как и Степаныч, в вопросе четкого следования инструкциям был неумолим.
– Ненаглядная моя Люси, – Сандро хищно сверкал черным глазом и страстно поглаживал Люсю по ладошке, – мой предок, Антонио Салидато, был тот еще затейник, его изобретения на десятилетия опережали свое время, поэтому я не могу исключить, что он предусмотрел какой-нибудь механизм самоуничтожения.
– Если эти болванки за сто лет не самоуничтожились, то и сейчас с ними ничего не станет, – возражала Люся, но не слишком горячо.
Аглая в дискуссии вообще предпочитала не вступать, то немногое свободное время, что у нее оставалось, проводила перед статуей графини, точно пыталась понять что-то для себя очень важное. Михаил несколько раз порывался спросить, о чем она думает в эти моменты, но не решался, а сама она о Даме никогда не заговаривала.
Они собрались на площадке перед статуями за десять минут до означенного в инструкциях времени – ровно без десяти девять вечера. Лопаты и ломики, инструменты заправских кладоискателей, сгрузили в каменной беседке поблизости, там же, по настоянию Степаныча, еще раз перечитали записки, помолчали пару минут, кто собираясь с духом, кто призывая в помощницы удачу, и по команде Степаныча заняли свои места у постаментов. Степаныч не сводил сосредоточенного взгляда с наручных часов и, когда до часа «Х» осталось ровно десять секунд, начал обратный отсчет.
Раз...
Михаил достал из кармана свой ключ.
Два...
Аглая опустилась на колени перед постаментом Спящей дамы.
Три...
Сандро выронил свой ключ на землю и чертыхнулся.
Четыре, пять, шесть, семь...
Люся сказала, что все это больше похоже на запуск космического корабля, и нервно хихикнула.
Восемь...
Сандро послал Люсе воздушный поцелуй.
Девять...
Аглая робко улыбнулась Михаилу.
Десять!
Они синхронно, словно тренировались не по одному часу, вставили ключи в замочные скважины.
– Восемнадцать поворотов вправо, три влево. – От усердия на бритой макушке Сандро выступили капельки пота.
– Двадцать четыре поворота влево, шесть вправо. – Ключ повернулся неожиданно легко, и в постаменте под Ангелом что-то тихо щелкнуло.
– Десять по часовой, – Аглая закусила губу, повернула свой ключ.
Несколько мгновений единственным, что подтверждало работоспособность механизмов, были размеренные щелчки и поскрипывания, а потом статуи пришли в движение...
Площадки под Ангелами вдруг начали наклоняться и одновременно вращаться вокруг своей оси. Девочки склонялись друг к другу головами, точно собирались поболтать.
Спящая дама оборачивалась медленно, гораздо медленнее Ангелов. Было мгновение, когда она замерла, словно натолкнулась на невидимую преграду. В это мгновение Михаилу показалось, что в розовых закатных лучах на бронзовой щеке блеснула слеза, а потом постамент завибрировал, и статуя снова пришла в движение. Этот долгий и мучительный путь завершился, когда мать развернулась лицом к своим детям.
Воцарившаяся тишина была такой абсолютной, что Михаил отчетливо слышал биение собственного сердца. Раз, два, три, четыре... На двадцать пятом ударе он наконец понял, что ничего не произошло: не запели иерихонские трубы, небо не упало на землю, не случилось ни одного, самого мало-мальского знамения.
– И что? – нарушил тишину громкий Люсин шепот. – Что-то я ничего такого не вижу. Что-то же должно было произойти? – она растерянно посмотрела на Сандро. – Ну там, знак какой или еще что-то необычное.
– Мне так казалось, – Сандро выглядел растерянным и разочарованным.
– Может, мы что-то не так сделали? – предположил Михаил.
– А что если механизмы за сто лет сломались? – Люся сердито притопнула ногой.
– Не сломались, я их проверил и смазал. – Сандро протестующе мотнул головой.
– Ну, не беда. – Михаил усмехнулся, подошел к Аглае, обнял ее за плечи. – Зато теперь мы можем с уверенностью сказать, что никакого клада не существует.
Он говорил, а сам с тревогой всматривался в лицо Аглаи, каменно-неподвижное, застывшее. Зря они все это затеяли...
– Он существует. – Аглая не смотрела на статуи, взгляд ее был устремлен в противоположную сторону, туда, где в косых лучах догорающего солнца тени от Дамы и Ангелов образовывали стрелу, вершина которой указывала на самый центр беседки. – Видите?
– Мама миа! – Сандро подхватил на руки взвизгнувшую от неожиданности Люсю, закружил на месте. – Люси, мы его нашли!
– Кажется, и в самом деле нашли. – Степаныч дрожащими руками сдернул с переносицы очки. – Вот зачем нужны были точная дата и точное время, чтобы тени послужили указателями! Аглая, ты умница!
– Ну, и чего мы ждем?! – Люся чмокнула Сандро в щеку. – Мужики, пришло время поработать лопатами!
Насчет лопат Люся ошиблась: чтобы сдвинуть с места плиты, понадобился лом.
Никто из них не знал, что рассчитывал увидеть в открывшейся под одной из плит глубокой нише, но небольшой железный ящик, похожий на сундук для инструментов, никак не тянул на то, чтобы именоваться кладом.
– Такой маленький, – протянула Люся разочарованно.
– А вдруг там бриллианты? – предположил Сандро. – Люси, для бриллиантов много места не нужно.
– Вместо того чтобы гадать, давайте возьмем и посмотрим!
Михаил подцепил ящичек за железную ручку, вытащил из ниши. В беседке, под сенью старых лип, света было явно недостаточно, поэтому, прежде чем открыть ящик, он вынес его на площадку перед статуями, бережно поставил на постамент у ног Спящей дамы. Чтобы разобраться с миниатюрным замком, понадобилась Люсина шпилька и ловкие пальцы Сандро. Всего через минуту ящик явил миру свое содержимое.
Ни драгоценных украшений, ни бриллиантов, ни ценных бумаг, на худой конец! На дне ящика лежала обтянутая потертой кожей книга.
– Ну, что там? – Люся заглянула через плечо Михаила.
– Открой, – вместо ответа он протянул книгу Аглае.
Та приняла ее осторожно, как самую большую в мире ценность, раскрыла, бережно перелистнула первую страницу, прочла упавшим до шепота голосом:
– Оленька умерла на рассвете. Я точно знаю, что на рассвете: ночью слышал скрип половиц в ее комнате, слышал, и мучился, и все порывался зайти, упасть на колени, вымолить прощение. Я не зашел, а она умерла. И жизнь моя нынче ничего не значит, потому что без Оленьки и нет вовсе никакой жизни – тьма кромешная...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
