— Нам не уйти от врага, — не раздумывая, сказал поручик, — выходит, надо драться. Но турки сильнее нас в десять раз, значит, нетрудно догадаться, чем кончится бой. Но русский бриг не достанется победителям. Последний из оставшихся в живых взорвет его. Мы до конца постоим за честь родного флага.
Все офицеры, как один, поддержали товарища. Казарский собрал матросов на шканцах. На бриге бывало всякое, как и на всех кораблях — и линьки и мордобой. «Что ответят ему матросы?» Ответ экипажа на решение офицеров был быстрым. На одном духу прокричали матросы троекратное дружное «ура!». Тотчас начали готовиться к бою. Расчистили палубу, сбросили в воду ял и затопили его — мешал обстрелу с кормы. Вооружили на юте ретирады-пушки. Около люка крюйт-камеры положили на якорный шпиль заряженный пистолет, чтоб последний из оставшихся в живых офицеров выстрелил в порох и взорвал корабль. Папки, приказы, документы, сигнальные книги завернули в брезент и к свертку привязали груз — затопить при угрозе захвата. Около кормового флага Казарский выставил часового:
— Стреляй во всякого, ежели кто попытается спустить флаг.
А противник, предвкушая легкую добычу, шел напролом.
Раздался гром орудий пашинских кораблей, неподалеку взметнулись всплески. Турки палили из главного калибра тяжелыми мраморными ядрами. Бой начался. Теперь все зависело от искусства командира, отваги, умения и слаженности экипажа. Казарский действовал бесподобно. «Меркурий» маневрировал неожиданно и дерзко, и туркам никак не удавалось занять нужную позицию, чтобы нанести по нему смертельный удар. Сначала они стремились взять его в «два огня», зажать между своими бортами и одним-двумя залпами всей бортовой артиллерии уничтожить или пленить бриг. Однако «Меркурий» то и дело ловко уклонялся, и раздосадованному неприятелю оставалось вести малоэффективный огонь только из носовых пушек. Наконец с превеликим трудом туркам удалось зайти с обоих бортов брига, взять его в клещи и открыть перекрестный огонь. Пятьдесят пять пушек правого борта «Селимие» и тридцать семь пушек левого борта «Реал-бея» обрушились на русский корабль. Казалось, судьба его решена, но случилось невероятное. Воспользовавшись тем, что первый залп турки «смазали», а густой пороховой дым закрыл от них цель, Казарский направил бриг в сторону «Селимие» и под его форштевнем ускользнул от смертельных клещей. Неприятельские корабли продолжали ожесточенно палить, не заметив этого маневра, и бриг наконец-то долбанул неприятеля. Метким выстрелом лучший канонир «Меркурия» Лисенко поразил грот-мачту «Селимие». С перебитыми снастями «Селимие» сразу потерял ход, лег в дрейф и вышел из боя. Казарский не обращал внимания на неприятельские ядра и пули и в пылу боя не заметил, что совсем рядом, с палубы «Реал-бея», в него целится турецкий снайпер. Но матрос Щербаков, стоявший рядом с командиром, опередил вражескую пулю, успел грудью заслонить командира и, смертельно раненный, упал.
Между тем «Меркурий» пошел в атаку. Виртуозно маневрируя, с пробитым корпусом и изрешеченными парусами, бриг сам подошел на пистолетный выстрел к «Реал-бею». Выждав удобный момент, канониры меткими залпами перебили у первой мачты фор-марса-реи, и рухнувший рангоут сорвал все паруса с мачт. «Реал-бей» рыскнул, потерял ход и скоро тоже прекратил преследование. Бой закончился через четыре с половиной часа после первого выстрела. Примера, подобного подвигу «Меркурия», не знает история флотов мира. Оставляя за кормой врага, весь израненный, но не побежденный бриг «Меркурий» шел на встречу со своим флотом. Всего четыре человека погибло в бою, восемь раненых, Казарского контузило в голову. В корпусе брига зияло двадцать две пробоины. Почти триста повреждений насчитали матросы в рангоуте, такелаже и изорванных парусах.
Бывают случаи — достойный противник восхищается своим соперником в бою. Спустя две недели после сражения его участник, турецкий штурман корабля капудан-паши, писал: «Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться: он дрался, отступая и маневрируя, со всем искусством опытного военного капитана до того, что стыдно сказать — мы прекратили сражение, и он со славою продолжал путь… Ежели в великих деяниях древних и наших времен находятся подвиги храбрости, то сей поступок должен все оные помрачить, и имя сего героя достойно быть начертано золотыми буквами на храме славы: он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг — «Меркурием». С двадцатью пушками… он дрался против 220 в виду неприятельского флота, бывшего у него на ветре…»
Командир Черноморского флота вице-адмирал Грейг доносил: «Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного, обрекших себя на смерть для спасения чести флага, им носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям…» Царь щедро наградил офицеров и матросов, «Меркурий», второй корабль Российского флота, удостоился Георгиевского флага. Первым был «Азов».
Гром черноморских баталий перекликался со Средиземным морем. В канун войны из Петербурга на Мальту пришел приказ — эскадре Гейдена выйти к Дарданеллам и закупорить проливы. Через них столица Порты получала жизненные соки — провизию.
Во время стоянки на Мальте Лазарев всегда был в заботах, без устали восстанавливал боевую способность кораблей эскадры. Никому не давал покоя. Редкий день не обходил на шлюпке корабли, вникал в дело, помогал, требовал. Гейден про себя не мог нарадоваться: «С таким начальником штаба как за каменной стеной». Но неугомонного начальника штаба волновало и другое, не менее важное, как он считал.
Раньше он бился с неприятелем на уровне деки — батарейной палубы, был готов броситься и на абордаж. Гардемарином при Трафальгаре, мичманом на «Благодати» против англо-шведского флота, лейтенантом в морских схватках, помогая громить Наполеона. Тогда все было ясно и на месте. Он знал свои обязанности, четко выполнял команды, срабатывал как можно быстрей и лучше и отвечал за себя и за небольшую ячейку корабельного механизма — подчиненных матросов. Свой расчет он тренировал не за страх, а за совесть. Показывал, помогал, требовал. «В должности весьма знающ», — хвалили его начальники.
Потом наступили годы отрады его истинно морской жизни. В дальних кругосветных вояжах он оттачивал мастерство и слаженность экипажа в парусных учениях, исполнении команд при маневре корабля, схватках со стихией. Много раз схлестывался в противоборстве с океаном, ветром, айсбергами. И всегда выходил победителем. На «Крейсере» довел до совершенства четкость и слаженность артиллерии — ударной силы боевого корабля. Школа, пройденная на «Крейсере», полностью оправдала себя и на «Азове». Немалую роль он отводил подчиненным — боевым корабельным товарищам. Подбирал их себе под стать, таких, которые понимали его с полуслова, ловили на лету команды, а главное — являлись единомышленниками во взглядах и делах.
Потому Наварин и явился апофеозом военной деятельности Лазарева. «Азов», по всеобщему признанию, стал стержнем победы союзного флота. То было признание заслуг его неординарного командира.
И все же Наварин вызвал у Лазарева чувство неудовлетворенности и даже беспокойства. Впервые он отвечал не только за свой «Азов», но и за корабли эскадры. Во время подготовки к бою, в разгар сражения начальник штаба не раз окидывал взором панораму действий подчиненных кораблей и частенько недоумевал. По тревоге на палубах одних кораблей вдруг появлялись фигурки матросов с койками на плечах. На других суетились, распутывая тали, распахивали задраенные кое-где орудийные порты. Конечно, каждый командир сам себе хозяин, но есть тот минимум необходимых действий, которые должны быть отработаны заранее при подготовке корабля к бою… Как-то вечером на «Азове» появился Александр Авинов. Он и Хрущев нет-нет да и навещали своего хлебосольного приятеля-командира. Адмиральское звание нисколько не отдалило его от прежних друзей. Долговязый, с несколько развинченной походкой, Авинов цепко держался на палубе даже в непогоду. Лазарев встретил его на полпути от каюты. Егор предупредил, когда шлюпка еще подходила к трапу, но Лазарев задержался за столом.
— Опять что-либо сочиняешь? — по привычке слегка присвистнув, усмехнулся Авинов.
— А ты все свистишь? — буркнул Лазарев, подталкивая друга перед собой.
— Ну, это не я сейчас, а ветерок в снастях прошелестел.
— Мели, Емеля, в самом деле шквал накликаешь.
Лазарев поманил Егора и выразительно подмигнул. Вестовой, он же и денщик, удалился в сторону салона.
— А ты все подволок коптишь? — Чуть пригнувшись в дверном проеме, Авинов шагнул в каюту.
Справа у борта, на конторке, обложенной со всех сторон бумагами, мерцала свеча. Авинов знал, что начальник штаба просиживает почти каждый вечер над разными документами.
