Он умолк и улыбнулся слабой улыбкой потрясенного до глубины души человека.
– Этой ночью я ожидал встретить кого угодно, но не тебя, моя дорогая.
Фрэнсис обернулась. В дверях стоял Лэнс. Его белокурая голова была откинута назад, по лицу разлилась почти сверхъестественная бледность. В его обращенном к Найджелу взгляде смешались вызов и страх, как у разбившего игрушку ребенка.
Рядом с ним стояла женщина, касаясь его рукава обтянутыми перчаткой пальцами. Когда Найджел умолк, она вошла в комнату и остановилась перед ним.
– Pas jaune, Найджел, – произнесла она с чистейшим парижским выговором.
Не желтые.
Она откинула капюшон плаща и открыла волосы цвета воронова крыла.
Фрэнсис никогда раньше не видела эту женщину.
Глава 16
Найджел заговорил, обращаясь прямо к Лэнсу. Его взгляд был направлен мимо стройной фигурки черноволосой женщины, слова слетали, как удары плети.
– И ты хотел, чтобы я хоть немного больше доверял тебе? Какая прелестная мысль!
Лэнс еще выше вздернул подбородок. Он не двигался, словно пригвожденный к дверному проему.
– Я думал… – Он умолк и провел ладонью по лицу. – Я не мог, Найджел, я не мог…
Неужели Найджел сейчас потеряет контроль над собой? Фрэнсис со страхом ждала этого, но боялась она не за себя – только за него. Он же, как слепой, строил защитную стену из слов, отказываясь узнавать стоящую перед ним женщину.
– Если тебе есть что сказать, Лэнс, поторопись. Но я сильно сомневаюсь в силе твоих доводов.
Лэнс молча отвернулся. Глаза его горели. Черноволосая женщина тронула Найджела за рукав.
– Ах, мой дорогой! Не надо! Не надо! Лэнс не виноват. Это я больше не могла вынести того, что мы наделали.
Найджел наконец повернулся к ней. Он не скрывал своей ярости.
– Нет, моя дорогая, я тут ни при чем. Но как драматичны наши появления – настоящий спектакль, правда? А исчезновения?
Отшатнувшись, как от удара, женщина опустилась в кресло. Черные волосы поглощали свет свечи. Она была красива. Ее кожа была нежной и чистой, прозрачной, как у фарфоровой статуэтки, с яркими пятнами губ и щек. Темные глаза влажно блестели.
Она медленно стянула перчатки, а затем бросила на Найджела искрящийся, как черные бриллианты, взгляд.
– Прости меня, любовь моя. Прости мне одну-единственную вещь. Я не позволила Лэнсу сказать тебе. Я должна была сделать это сама, но у меня не хватало мужества – так долго! Я понимала, что это грешно, но если бы ты знал, как я жаждала… – Она протянула свои обнаженные руки и схватила пальцы Найджела. Кольца ее искрились и поблескивали. – Иди ко мне! Иди, Найджел! Прости меня или я умру!
Свободной рукой Найджел коснулся черного локона за ее ухом.
– Мне больше нравились рыжие, дорогая.
Она повернула голову и прижалась губами к его запястью.
– Это всего лишь краска. Ее легко смыть.
Некоторое время он стоял неподвижно, позволяя ей целовать его руку. Наконец она обхватила обеими руками его ладонь и провела ею по своей щеке. Теперь она плакала, не скрывая слез.
Найджел смотрел поверх ее склоненной головы на Лэнса, который неподвижно стоял в дверях, кусая губы.
– И давно, Лэнс? Давно ты знаешь?
Лэнс сглотнул. Он смотрел, как слезы женщины капают на ее роскошную юбку.
– С той ночи в Латинском квартале, первого нюня… Фрэнсис знала, что Найджел будет безжалостен. Она оказалась права.
– …когда ты решил, что мир без меня станет лучше? Возможно, было бы правильнее, если бы ты тогда добился своего.
Найджел взглянул на черноволосую женщину и вырвал у нее свою руку. Она закрыла лицо ладонями и, всхлипывая, прижалась головой к его бедру.
Фрэнсис поняла, кто эта женщина. Она не могла быть никем другим. Кто еще мог так сильно тронуть Найджела, повергнуть в такое отчаяние? Кого еще он любил так сильно, что был готов умереть?
«Рыжие мне нравились больше. Они доходили ей до талии, горя огнем в лучах солнца». Ее имя набатом звучало в мозгу Фрэнсис: Катрин, Катрин, Катрин.
Найджел пытался сохранить спокойствие. Катрин жива. Катрин жива! Она была такой же прекрасной, как прежде. Странно, его занимали совершенно несущественные вещи. Неужели рыжие волосы тоже были крашеными? Какой у нее, черт побери, естественный цвет волос? Ее вздрагивающие плечи прижимались к его бедру, вызывая поток воспоминаний. Зачем? Зачем? Неужели все эти мучения были бессмысленными? Три дня, ножом – этого никогда не было! Значит, все это неправда? Хуже того! Неужели все это время он гнался за призраком?
Он убрал ее ладони с лица и повернул ее голову к себе.
– Что произошло, Катрин? – спросил он как можно мягче. Она улыбнулась сквозь слезы чистой и открытой улыбкой, лишенной коварства и молящей о доверии.
– В тот день я отправилась на встречу, о которой мы уславливались, меня ждала полиция. Кто-то сообщил им. Они сказали, что это сделал ты. Я не могла им поверить, Найджел! Но ты уехал из Парижа. Это разбило мне сердце. Как ты мог уехать? Как ты мог вот так бросить меня?
– Лэнс тебе не рассказывал?
Найджел почувствовал мрачный юмор ситуации. Каковы бы ни были его подозрения, он теперь несет наказание за собственное легкомыслие. Он с болезненной остротой чувствовал присутствие Фрэнсис, которая застыла у стены, словно статуя. Боже мой, если бы он мог отослать се раньше! Мозг его лихорадочно работал, пытаясь постичь всю серьезность случившегося, определить, что все это значит, и найти единственно правильный выход. Ярость захлестывала его. Но он не должен отвлекаться ни на секунду – даже если Фрэнсис неправильно истолкует его поведение и будет вечно презирать его. Если судьба решила заполнить его жизнь нелепостями, так тому и быть.
– Но откуда он мог знать, Катрин? – Голос Лэнса был полон муки. – Мы думали, что они убили вас.
– А почему, Катрин? – спросил Найджел. – Почему они этого не сделали?
Щеки ее покрылись очаровательным румянцем, глаза заблестели.
– Сам Бонапарт сохранил мне жизнь и выслал из Франции. Я вернулась в Россию. Ты не можешь осуждать меня за это. Но я никогда не сомневалась в тебе. Предателем был Уиндхем, ведь так?
Найджел ясно видел правду. Он собрал все свои силы, чтобы спокойно принять эту новую реальность.
– Но Уиндхем исчез, а ты опять в Париже? Чтобы отомстить за нанесенные оскорбления?
Катрин напряглась и на мгновение опустила глаза – этот жест выдал ее, – а затем снова взглянула ему в лицо.
– Как ты можешь? Как ты можешь быть таким жестоким? Я любила тебя. Я любила тебя все эти годы.
– Тогда зачем, – тихо спросил он, – зачем ты затащила Лэнса к себе в постель?
Фрэнсис рухнула в кресло. Она подняла обе руки и опустила чадру на лицо. Это была откровенная трусость. Мужество покинуло ее, а гордость не позволяла показать Найджелу, что она чувствует себя так, будто с нее содрали кожу, и что больше не может сдерживать слез.
