«Полагая, что все это является следствием неправильной работы в отделах и что нарком об этом не знает, я при своих служебных докладах Ежову ставил его в известность и обращал его внимание на те или иные вопиющие упущения в работе. В частности» я обращал его внимание на ряд протоколов допросов арестованных, вызывающих большие сомнения в своей правдивости, обращал внимание на справки на арест, представлявшиеся Ежову на санкцию — на их необоснованность, требующую проверки и уточнения, указывал на вопиющие безобразия (преступления), допускаемые при проведении массовых дел.
Однако, к моему удивлению, Ежов никак не реагировал на мои серьезнейшие сигналы, а, по своему обыкновению, отмалчивался, ничего не говоря. Ряд заявлений и документов, которые я ему докладывал как подтверждение и иллюстрацию моих сигналов, Ежов даже не читал, возвращая их мне.
Как-то при очередном докладе, когда я докладывал о творящихся безобразиях в оперативной работе… Ежов вдруг вскочил взбудораженный и обратился ко мне с гневом: «Я считал вас более разумным, чем вы оказались, далеко вам до Дейча, ни черта вы не понимаете, без году неделя чекист, а лезет со своими разоблачениями. Я лучше вас знаю, что делается в наркомате. Никаких преступлений в НКВД нет, все, что проводится, проводится с моего ведома, по моим директивам, точно по моим указаниям. Или, может быть, вы и меня считаете преступником?»{311}
Прошло лишь три недели после начала «массовой операции», а из регионов уже стали поступать просьбы о выделении дополнительных лимитов на репрессирование, и постепенно процедура получения очередных лимитов начала приобретать черты социалистического соревнования, хорошо знакомого рабочим и служащим, занятым в отраслях народного хозяйства. Местные чекисты, стремясь засвидетельствовать перед центром свою решимость в деле окончательного искоренения «врагов народа» и боясь показаться в этом вопросе менее энергичными, чем их коллеги, старались как можно быстрее реализовать установленные им квоты на репрессирование и получить новые задания. Руководство в Москве всячески поощряло такую активность своих подчиненных. Свидетельствует бывший сотрудник Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Г. Н. Лулов:
«Вокруг этих лимитов была в наркомате создана такая атмосфера: тот из начальников НКВД, кто скорее, реализовав данный ему лимит в столько-то тысяч человек, получит новый, дополнительный лимит, тот рассматривался как лучший работник, лучше и быстрее других выполняющий и перевыполняющий директивы Н. И. Ежова по разгрому контрреволюции. Я очень хорошо помню, как такие начальники УНКВД, как Радзивиловский (Иваново) и Симановский (Орел), заходя ко мне после того, как их принимал Н. И. Ежов, с гордостью рассказывали, что Николай Иванович похвалил их работу и дал новый, дополнительный лимит»{312}.
Начавшаяся 5 августа «массовая операция», вопреки опасениям руководства НКВД, была воспринята обществом довольно спокойно. Ее первые результаты, отмечал впоследствии — Ежов, «не только не создали недовольства карательной политикой советской власти среди населения, а, наоборот, вызвали большой политический подъем, в особенности в деревне. Наблюдались массовые случаи, когда сами колхозники приходили в областные управления и райотделы НКВД с требованием ареста того или иного кулака, [бывшего] белогвардейца, торговца и проч. В городах резко сократилось воровство, поножовщина и хулиганство, от которых особенно страдали рабочие районы»{313}.
Поэтому, когда в конце 1937 года в повестку дня встал вопрос о том, что делать дальше, благожелательное отношение населения явилось одним из тех аргументов, с помощью которых Ежов обосновывал возможность и целесообразность продления «массовой операции» за пределы первоначально установленного срока. Особенно долго Сталина убеждать было не нужно, и решением Политбюро от 31 января 1938 года завершение чистки было перенесено на март 1938-го.
Глава 25
Судьба «национальных контингентов»
Одной из важнейших составляющих «массовой операции» стали проводившиеся тогда же репрессии в отношении так называемых «национальных контингентов», то есть лиц, контрреволюционная сущность которых определялась не социальным происхождением или прошлой деятельностью, а национальной принадлежностью. По мнению Сталина, проживающие в СССР немцы, поляки, как и представители многих других диаспор, являлись потенциальными шпионами соответствующих государств, а в военный период могли к тому же быть использованы и для подрывной работы в тылу. В условиях приближающейся войны Сталин посчитал такое положение опасным, и поэтому, когда летом 1937 года дубина «большого террора» обрушилась на страну, один из самых сильных ударов был нанесен именно по представителям некоренных национальностей. С них, собственно говоря, все и началось. Еще 20 июля 1937 г., за полторы недели до издания приказа № 00447, положившего начало массовым репрессиям, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло по инициативе Сталина следующее решение:
«Предложить т. Ежову дать немедленно приказ по органам НКВД об аресте всех немцев, работающих на оборонных заводах (артиллерийские, снарядные, винтовочно-пулеметные, патронные, пороховые и т. п.), и высылке части арестованных за границу… О ходе арестов и количестве арестуемых сообщать сводки (ежедневные) в ЦК»{314}.
В изданном Ежовым в развитие этого решения приказе по НКВД № 00439 от 25 июля 1937 г. утверждалось со ссылкой на агентурные и следственные материалы, что германский генеральный штаб и гестапо в широких масштабах проводят на важнейших предприятиях промышленности, в первую очередь оборонных, шпионскую и диверсионную работу, используя для этих целей проживающих в СССР германских подданных. Под последними подразумевались живущие в Советском Союзе по контракту немецкие инженеры и техники, а также все другие проживающие в стране немцы (в том числе и политэмигранты), которые, не желая окончательно порывать связь с родиной, сохранили германское гражданство.
Агентура из числа германских подданных, говорилось в приказе, занимаясь уже и сейчас вредительством, главное внимание уделяет организации подрывной работы в период войны, подготавливая на этот случай кадры обученных диверсантов.
Для пресечения коварных замыслов немецкого генштаба и, почему-то, гестапо, никогда ничем подобным не занимавшегося, Ежов распорядился в трехдневный срок представить ему списки всех германских подданных, работающих или работавших в прошлом на военных заводах, предприятиях, имеющих военные цеха, а также на железнодорожном транспорте и, начиная с 29 июля, приступить к их аресту, завершив данную операцию в трехдневный срок.
Следствие по делам арестованных германских граждан приказано было вести особо тщательно, добиваясь выявления всех остающихся еще на свободе агентов немецкой разведки, коих следовало тут же арестовывать. По окончании следствия дела арестованных предписывалось направлять в НКВД СССР для последующего рассмотрения их Военной коллегией Верховного Суда или Особым совещанием при наркоме внутренних дел.
Не были забыты в приказе и другие категории немецких граждан, а именно: работники предприятий и организаций невоенного профиля; принявшие советское гражданство бывшие германские подданные, работавшие в прошлом на оборонных предприятиях, а также принявшие советское гражданство политэмигранты. На каждого из них предложено было представить подробный меморандум с изложением компрометирующих обстоятельств, дающих основание для принятия решения об аресте.
В начале августа 1937 года германское посольство в Москве, обеспокоенное репрессиями в отношении немецких граждан (которых до этого тоже время от времени арестовывали, но не в таких масштабах), обратилось за разъяснениями в Наркомат иностранных дел. Его руководитель М. М. Литвинов заявил, что поручит разобраться в ситуации своему заместителю В. П. Потемкину, тот пообещал немедленно связаться с Ежовым, однако на этом все и закончилось. К середине августа немецким властям стало ясно, что положение становится критическим, и 16 августа МИД Германии телеграфировал посольству в Москве, что в сложившейся обстановке следует настоятельно рекомендовать всем обратившимся в посольство политически благонадежным немецким гражданам как можно быстрее покинуть территорию СССР{315}.
Поскольку подданных Германии в стране проживало не так уж много, а германской агентуры, в соответствии с теориями Сталина, напротив, должно было быть более чем достаточно, по мере развертывания операции вслед за немецкими гражданами в ход пошли и граждане СССР немецкой национальности, среди которых также было немало подозрительных личностей. Одни являлись активистами эмигрантского движения конца 20-х годов, другие получали в свое время материальную помощь из Германии, третьи посещали немецкое консульство или вели переписку с ним и т. д.
