Касаясь работ Lévy-Brühl и др., мы уже напомнили, насколько трудной оказалась судьба проблемы исторической эволюции сознания. Вместе с тем не вызывает сомнений, что для диалектико-материалистического понимания нет другого пути постижения природы сознания, как изучение истории его развития. Здесь особенно применим известный гегелевский тезис об «историзме» всякого подлинно научного знания[83]. И вряд ли нужно подчеркивать, что при таком историческом подходе предметом исследования должен быть не только процесс накопления информации, но и постепенное видоизменение характера интеллектуальной деятельности, с помощью которой эта информация накапливается, — процесс постепенного преобразования психологической и логической структуры соответствующих умственных операций.
Когда мы теперь ретроспективно оцениваем работы, в которых нашел свое выражение этот исторический подход, то видим, насколько мы обязаны двум большим направлениям в этой области — одному, затронувшему проблему развития сознания в ее преимущественно историко-антропологическом и онтогенетическом аспектах и связанному во многом с именами Wallon и Piaget и другому, осветившему эту же проблему не только в онтогенетическом, но и в клиническом плане. Мы имеем в виду теорию развития высших психических функций, созданную Л. С. Выготским, А. Н. Леонтьевым, А. Р. Лурия и их сотрудниками — Л. И. Божович, П. Я. Гальпериным, А. В. Запорожцем и др.
Благодаря исследованиям, предпринятым с позиций марксистской психологии Л. С. Выготским и его школой, Wallon и некоторыми другими, стал известен ряд закономерностей, которые в значительной степени определяют динамику мысли в фазах, предшествующих онтогенетически появлению нормального сознания взрослого человека. Независимо от того, имеем ли мы дело при этом с феноменом мышления в комплексах в исходном понимании Л. С. Выготского, с валлоновским законом «бинарных структур» (парных представлений, являющихся попеременно то как бы синонимами, то антитезами), с «подстановками», при которых часть воспринимается как эквивалентная целому, с замыканиями, происходящими на основе допонятийных, «синкретических» сближений, или с рядом других аналогичных соотношений, перед нами обрисовывается широкая картина, говорящая о существовании множества качественно очень своеобразных форм организации детской мысли. И наиболее характерной чертой этих форм является то, что им почти всегда в той или иной степени сопутствует тенденция к «символизации», т.е. к выражению, а иногда и к непосредственному замещению в смысловом отношении обобщенных психологических содержаний конкретными образами, каждый из которых является в содержательном (информационном) отношении чем-то большим, чем-то, что в нем непосредственно наглядно дано. В интересующем нас аспекте этот момент является, как мы это сейчас увидим, главным.
§108 Три фундаментальных факта из области генетической психологии сознания
В настоящее время в генетической психологии сознания можно считать твердо установленными три фундаментальных факта.
Первый из них заключается в том, что структура сознания современного цивилизованного человека, закономерности его психики — это продукт длительного развития, которое может быть прослежено как в биологическом и историческом, так и в онтогенетическом аспекте. Поэтому попытки намечать какие-то более примитивные формы организации умственных действий совершенно правомерны и отражают тот «историзм», который с точки зрения диалектико-материалистической философии является неотъемлемой чертой методологически адекватного подхода по существу к любой сколько-нибудь общей философской или научной проблеме.
Второй факт заключается в том, что в процессе конкретного исторического развития сознания человека эти более примитивные формы организации мышления проявлялись только на каких-то весьма ранних, давно для нас отзвучавших стадиях формирования человеческих сообществ, отражая, по-видимому, как на это обоснованно указывает И. Е. Вольперт, начальные фазы очень медленного становления речи: «...По мере развития второй сигнальной системы и вступления ее в права высшего и главного регулятора психической жизни, пралогическое мышление постепенно уступает свое место мышлению логическому» [24, стр. 157][84].
Наконец, третий факт, имеющий в интересующем нас аспекте главное значение. Работами школы Л. С. Выготского было уже десятилетия назад установлено, что в нормальном онтогенезе мыслительной деятельности наблюдается закономерная смена отношений между мышлением абстрактным (основанными на применении так называемых истинных понятий) и мышлением «комплексным» (происходящим на основе использования в качестве функциональных единиц конкретных образов). Первое приходит на смену второму лишь на определенном этапе умственного развития ребенка. До этого этапа образность, визуализируемость психологических содержаний является одной из характернейших черт умственной активности, предопределяющей множество других ее особенностей.
Мы не будем сейчас рассматривать проблему образного мышления во всей ее сложности. Для нас достаточно подчеркнуть, что при очень многих (если не при всех) более примитивных формах мышления совершенно особую роль играют проявления символического замещения или символического представительства одним психологическим содержанием другого содержания. Подобное замещение интимно связано с образностью мысли и позволяет оперировать широким кругом разнородных психологических содержаний, несмотря на отсутствие соответствующих абстрактных понятий и развернутых словесных описаний.
Пока еще недостаточно ясно, в какой степени тенденция к визуализирующей символизации возникает также при разных формах преходящего торможения речи. Однако если мы рассмотрим эту тенденцию с учетом создаваемых ею возможностей переработки информации, то станет более понятно, почему при ограничении возможностей второсигнальной деятельности почти всегда на передний план выступает мышление, широко использующее динамику конкретных, наглядных образов. Приспособительная ценность подобных перестроек очевидна.
§109 Символика сновидений как форма выражения смысловых связей в условиях образного мышления
Выше (§104) мы обратили внимание на то, что представление, по которому сновидения определяются аффективно окрашенными установками, недостаточно для объяснения их специфических черт, их «странности», «алогичности», их хаотического характера и нередкого отсутствия каких- либо понятных связей между ними и тем, что является для субъекта наиболее «значащим». Попытаемся разобраться в этих чертах в свете сказанного в §105—108, уточнив одновременно наше отношение к одному из понятий, которые особенно часто используются психоаналитическим направлением, как объясняющие, — к понятию регрессии.
Если мы соглашаемся с фактом существования на более ранних этапах онтогенеза психики тенденции к преимущественно образному мышлению (а мы обязаны это сделать, коль скоро хотим остаться на позициях современного понимания закономерностей умственного развития), то правомерной становится и гипотеза о возврате в условиях сна в какой-то степени к этой инфантильной тенденции. Указывая на это обстоятельство, важно подчеркнуть, что эта же гипотеза может быть сформулирована и по другому (с позиций павловской школы), как предположение о преимущественном подавлении во время сна второсигнальной деятельности и об относительной поэтому активации деятельности первосигнальной, с ее образностью и эмотивностью, высвобождающейся, растормаживающейся в условиях такого подавления и, возможно, в какой-то форме последнее компенсирующей[85].
К какой бы из этих формулировок мы не склонились, необходимо допустить, что в сновидной активности сознания должно наблюдаться усиление «визуализации» психологических содержаний. А уже в силу одной этой визуализации сменяющих друг друга во времени переживаний должно происходить взаимодействие образов, неизбежно приобретающее характер символически окрашенных «подстановок», близких к некоторым из «риторических фигур» лигвистики (метонимия, синекдоха и т. п.). «Язык» сновидений выступает при таком понимании как следствие визуализированности переживаний в условиях сновидно измененного сознания, с одной стороны, и динамизма этих переживаний — с другой. Одновременно он является также в какой-то степени возвратом к тому своеобразному способу синкретического увязывания значений, который заведомо преобладает на наиболее ранних этапах онтогенетического созревания мысли.
