Читаем без скачивания В зените. Научно-фантастический роман - Георгий Гуревич

— Будь последовательнее, Человек, — важно говорит и Гилик, протягивая по-земному лапку.

Двери кабины сдвигаются, и исчезают за ними навеки пятнистый скелет и металлический чертенок на его плече, хвостиком обхвативший свою талию.

Зажигается табло с надписью: «Набирайте на диске место назначения. Не ошибайтесь в буквах».

Набрал. Остается нажать клавишу.

Вздохнул тяжело.

Нажал.

Знакомое испытание. В кромешной тьме нечто хватает тебя за руки и ноги, начинает выкручивать. Суставы выворачивает, шею выламывает, глаза выдавливает. Терплю, столько раз терпел, в последний раз терплю. Вот уже назад крутит. Еще немножечко!

И обалдевший, потерявший дыхание от боли, с вытаращенными глазами…

Сижу на мокром камне в пустынном осеннем парке.

Сумерки. Ветер несет облака, разорванные на клочья, горстями сыплет брызги в лицо. Уныло гудят, качаясь, голые стволы осин. Почерневшие листья плавают в пруду. Затоптана в грязь мокрая мочалка сгнившей травы. Осень. Ленинград.

Словно и не было приглашения в зенит.

Было ли?

Путешествие завершилось, и книга моя закончена, в сущности. Но очень мне хочется описать во всех деталях возвращение, описывая, пережить все треволнении первых часов на Земле.

Сначала ведущим чувством было умиление. Все вызывало умиление: пронзительная свежесть сырого воздуха, запах почвы, бурые пальцы корней, чистота осиновой коры, умытой дождем. Я вел себя несолидно. По-есенински обнимал встречные березки и, кажется, прыгая на одной ноге, приговаривая: «Зем-ля, зем-ля, зем-ля!» И умилился облаявшей меня дворняге — настоящему земному псу, сварливому, со свалявшейся в космы мокрой шерстью.

Неизменности я радовался больше всего. Дым Отечества сладок, если он пахнет, как в детстве. Странника огорчают перемены, он хочет, чтобы жизнь поджидала его. Пусть на прежнем месте будет прошлое.

Умилительное вчера! Те же серые от дождя заборы вдоль заколоченных дачек. Те же голенастые краны во втором ряду за дачками. Такие же струи в колеях и кюветах, и так же дождь шелестит, и так же скрежещет трамвай на кольце, кажется, та же кондукторша в пустом прицепе с сумкой и ремнями крест-накрест, как у санитарки — боевой подруги. Прекрасный подлинный земной человек! Надень анапод, сними анапод, все едино — останется человеком. Расцеловать бы ее, первого встреченного человека, да боюсь, не оценит порыва, расшумится, милицию вызовет. Не хочется тратить время на протокол о причинах целования кондуктора при исполнении служебных обязанностей.

— А деньги будем платить, гражданин?

— Ах да, деньги! Я и забыл, что на Земле полагается платить деньги. Да есть ли у меня? — Лезу в карман, нащупал кошелек. Прекрасно Мелочь есть и еще четыре трешки. Откуда же столько? Помнится, я почти все деньги оставил в гостинице на билет. Может быть, сапиенсы наделали мне атомных копий? Это хорошо бы — атомные копии — доказательство, все точечки одинаковы, все ворсинки и потертости сходны. Нет, не копии! Даже номера различны. Видимо, Граве привез деньги, сунул мне на дорогу в кошелек. Ну что ж, спасибо за заботу, дружище. Могу ехать прямо на вокзал. Вокзальная сутолока. Журчат тележки носильщиков, бегут женщины с узлами, волокут детишек. И я бегу, поддаваясь темпу, хотя времени предостаточно. Душная полутьма купе, номер четный, верхняя полка, что может быть лучше? Поднял, как полагается, не разучился, расстелил наматрасник, подоткнул суровую вагонную простыню, лег, потянулся, лопатки расправил. И вспомнилось, как мечтал об этом мгновении давным-давно, когда брел под дождем в пустынный парк за непонятно-подозрительным Граве. Долог оказался путь от того парка до вокзала через созвездие Геркулеса.

Пожалуй, это были лучшие минуты того дня. Я ощущал себя победителем. Ждал, добивался и достиг! Странствовал и вернулся! Видел невиданное! Молодец! Такое еще никому из людей не довелось пережить. Соседи даже не подозревают, что рядом с ними галактический посланник. На боковой полке мать ребенка укладывает, расправляет одеяльце. У столика убивают время картами. Слышится: «без червей», «без мальчиков», «без дам…»

А что, если свесить голову и брякнуть: «А я, товарищи, из космоса сегодня!»

Не поверят. Знают, что прибывают из космоса не на верхней полке в жестком плацкартном.

Спал я беспокойно. Проснулся в два часа ночи, еще раз в три, в половине четвертого и больше не засыпал. Умиление прошло, испарилось горделивое торжество, все вытеснило волнение. Как-то меня встретят, по варианту радостному или ледяному? Родные откроют дверь или этот заместитель, напоминающий меня? Не ждут того, кто не просил ждать. И сколько ждать? Вчера, покупая билет, я узнал число- 11 ноября. Но какого года? Спешил на поезд, газеты не рассматривал, у соседей спросить постеснялся. Сколько я прожил в Шаре: год, два или три?

И волнение съедает встречу с Москвой, все пленительные детали, которые, столько раз смаковал мысленно. Все на месте — и канал у Химок, и Останкинская игла, вонзившаяся в тучи, подземные переходы, пахнущие сырой штукатуркой, кабель, прыгающий на стене тоннеля. Все есть, и ничто не радует. Воспринимается как километровые столбы, как стрелки на часах. От башни двадцать пять минут до дому, от вокзала — пятнадцать, от колонн-лотосов — пять минут. Киоски, мороженщицы, желтый шар перехода, троллейбус с искрящими усами… Мимо, мимо! Лифт не работает, на ремонте. Ладно, обойдусь! Бегу по лестнице, теряя дыхание. Сто одна ступенька до моей квартиры. Дверь цвета красной глины. Звонок! Сейчас решится!

Слышу за дверью шаги. Размеренные. Мужские.

— Кто там?

И голос мужской.

Не очень знакомый долговязый подросток с неожиданно маленькой головкой смотрит на меня сверху вниз.

Неужели мой сын?

— Вам кого?

Тут что-то теплое, круглое, мягкое кидается на меня.

— Папа приехал, папа! Костя, ты не узнал папу?

Перо сломалось. Непрочные ручки делают на Земле…

Потом мы все сидим за столом, глядим друг на друга и радуемся, что мало перемен. Конечно, прибавилось морщинок, но кто их пересчитывает? А круглые глаза сияют, и на круглых щеках румянец.

— Значит, ждала?

— Ждала, конечно, но не так рано.

?!?

— В телеграмме не сказано, что ты приедешь к семи утра.

— Какая телеграмма? Откуда?

— Оттуда… где ты был. — И губу закусила. Вид почему-то виноватый, как будто проговорилась. И засуетилась сразу: — Костя, что же ты стоишь, Костя? Беги в молочную, молочная уже открыта. Сыру купи. «Российский» папа любит, и ветчины, если есть нежирная… и забеги на обратном пути в булочную, там с утра привозят свежие торты. «В полет» возьми, или «Трюфельный»… Телеграмма? Я потом покажу, куда-то засунула. Наверное, ты хочешь ванну принять, сейчас я дам тебе полотенце. И кофе поставлю. Костя, где спички, дай спички. Я уверена, что ты куришь тайком, почему у тебя спички? Беги скорей, папу надо накормить с дороги.