Она кивнула ему и неторопливо направилась в сторону Сены, но, похоже, ее хорошо знали в этом квартале, потому что люди подходили к ней улыбаясь и почтительно ее приветствовали. Монахиня все более отдалялась, а Антуан обратился с вопросом к женщине, что стояла, скрестив на груди руки, и смотрела ей вслед с радостной улыбкой.
— Простите за беспокойство, вы знаете... эту даму?
Женщина испепелила его взглядом.
— Она не дама, она святая! Она приходит сюда, когда здесь страждет невинная душа. Ее зовут сестра Доктрове.
— Она монахиня?
— Была монахиней, но безбожники-гугеноты сожгли ее монастырь, который стоял на Луаре. С тех пор она живет в приходе собора Парижской Богоматери у своего брата-каноника... Но чаще всего ее можно встретить на улице. Всегда ласковая, всегда с улыбкой... И такое иногда говорит!
— Что же она такое говорит?
— Советы дает очень важные. Но спрашивать ее без толку, никогда не ответит. Говорит, если только... ей повелено свыше. А вам она что-то сказала?
— Да, в общем-то... Но мало. Сказала, что та, которую собирались казнить, была ни в чем не повинна.
— Ну, так можете быть уверены, что так оно и есть. И вы считаете, что вам мало сказали? Имейте в виду, что сестра Доктрове никогда не ошибается!
— В таком случае ее должны постоянно приглашать в Лувр. Говорят, что королева крайне...
— Сестра Доктрове никогда туда не ходит.
— Почему?
— Потому что во дворце видят и слышат то, что хотят увидеть и услышать. Такое действие оказывает на людей власть. А сестре дано видеть истину. Доброго вам дня, мсье!
И женщина, как и сестра Доктрове, тоже пошла себе не спеша, но только в другую сторону. Антуан посмотрел ей вслед и двинулся к ратуше.
***
Нельзя было сказать, что в ратуше царили тишина и спокойствие. В то время как Тома понес Лоренцу, лишившуюся чувств от нежданного потрясения, в привратницкую, чтобы поручить ее заботам жены привратника, эшевены и судьи обступили Жана д'Омона, требуя дать им ответ, откуда взялся такой закон! Из-за древности этого закона никто о нем слыхом не слыхивал! Прево обвиняли в том, что он превысил свои полномочия, решив единолично, без совета с другими судьями, не только прервать казнь, но и отменить смертный приговор. Все говорили перебивая друг друга, и до согласия было далеко.
— Кто слышал о таком законе? Откуда он взялся? — кричал один из эшевенов. — Ах, это закон времен Гуго Капета? А почему не времен Фарамона?
— Лично я считаю, — заявил первый помощник прево, — что пылкий молодой человек отряхнул бы от пыли любой пергамент, лишь бы спасти жизнь осужденной, в которую, без всякого сомнения, влюблен. Решил одним ударом убить двух зайцев и вознамерился вступить в брак, когда труп маркиза де Сарранса еще не остыл в могиле.
— А я утверждаю, что это стыд и позор! — провозгласил третий в тот самый миг, когда в зал входил городской голова, именуемый «прево купцов», которого звали господин Жак Санген.
Считая, что казнь молодой иностранки его не касается, он на ней не присутствовал, но невообразимый шум, поднявшийся под окнами его скромного кабинета, заставил его выйти, чтобы разобраться в том, что здесь происходит. Сангену было под пятьдесят, характер у него был мирный, зато голос зычный, что служило ему немалым подспорьем при беседах с возбужденными горожанами.
— Всем молчать! — провозгласил он с порога, да так раскатисто, что все разом замолчали.
Затем он отозвал в сторону Жана д'Омона, своего хорошего знакомого, и попросил объяснить, что происходит. Получив необходимые разъяснения, объявил:
— Нравится вам это или нет, господа, но парижский прево имел полное право приостановить казнь. Во-первых, необходимо разобраться с законом, к действию которого прибег господин де Курси...
— Прево мог бы сделать это и позже, — недовольно пробурчал прокурор Женен.
— Вы хотите сказать после того, как голова девушки была бы отрублена? — поинтересовался Жан д'Омон. — У вас любопытное представление о справедливости, господин прокурор. А как быть с заявлением барона о невиновности осужденной? И его, кстати, разделяю. Мы вынесли решение, подчинившись большинству голосов, но я не изменил своего мнения.
— Неужели вас не убеждает свидетельство человека, который все видел своими глазами? Что вам еще нужно? — возмутился прокурор.
— У меня возникли сомнения относительно этой свидетельницы. У нее очень много оснований быть заинтересованной в гибели племянницы.
— Ей поверила сама королева! А поскольку речь идет о ее крестнице, то на ее мнение можно положиться. Раз уж Ее Величество отказало ей даже в помиловании...
— Что это еще за история? — прогремел Сан-ген. — Помилование может выносить король, и только король! За исключением тех случаев, когда он отправляется на войну. Но сейчас Его Величество уехал всего на несколько дней и никому не передавал своих полномочий. Стало быть, королева вовсе не должна была решать вопрос о помиловании. К тому же она и не коронована. Другое дело, что она могла потребовать отложить казнь до возвращения своего супруга.
После этих слов вновь поднялся страшный шум. Каждый высказывал свое мнение, но мощный бас Сангена перекрывал все голоса, как перекрывает гудение главного колокола слабый звук подголосков. На этот раз тишины попытался добиться Тома де Курси, он взял деревянный молоток председателя и застучал им по столу со страшной силой. Со стороны Тома это было дерзостью, но таким образом ему удалось добиться относительной тишины.
— Господа, — начал он с величайшим спокойствием, — я прибыл сюда не только для того, чтобы помешать вам совершить убийство, но и для того, чтобы ответить на ваши вопросы. О трагической ночи в особняке маркиза де Сарранса мне известно гораздо больше, чем вам!
— Именно поэтому мы недоумеваем, почему вы не появились у нас раньше? — не без язвительности заметил раздосадованный прокурор.
— Меня задержали определенные обстоятельства. Насколько вам известно, король отправил меня с поручением в чужие края, но несчастный случай вынудил меня провести какое-то время в замке, где мне оказали помощь и гостеприимство.
— С каким поручением? — осведомился один из судей.
— Я сказал уже, что поручение мне было дано Его Величеством королем, а значит, распространяться о его сути я не имею права. Добавлю также, что, вместо того чтобы препираться, я бы на вашем месте подождал, когда вернется Его Величество, и только тогда распорядился бы жизнью донны Лоренцы. Потому что если король, вернувшись, узнает, что она была казнена без его на то соизволения, то те, кто отдал ее в руки палача, узнают на собственной шкуре, что такое королевский гнев.
