интерес.
– Улетает! – обрадовалась Рина.
– Если бы. Перемещается, чтобы оказаться между Аскольдом и солнцем, – мрачно отозвался Сашка.
События в небе разворачивались быстро. Двое в седле наконец заметили, что их атакуют. Бросились в одну сторону, в другую, потом все-таки решились и стали отвесно падать на пустырь напротив недостроенного игольного завода.
– Они что, с ума сошли?! Разобьются! – завопила Рина.
– В нырок хотят уйти! Не успеют, слишком низко! Плотности не набрать! – Сашка стоял и, бледный, закусив губу, не отрывал глаз от пега, который падал, казалось, прямо на них.
Рина смотреть не могла. Отвернулась, чтобы не видеть, как они разобьются, и внезапно увидела раскинутые крылья другого пега.
– Там Меркурий! – крикнула она.
– Где?
– Сближается с берсерком!.. За лесом скрылись! Не видно ничего!
Глава восемнадцатая
Двое в одном седле
Все зависит от того, ставишь ли ты боль другого человека выше своей боли. Чувства так устроены, что человеку никого не жалко, когда ему жалко себя.
Кавалерия
Когда на Афанасия давили, он легко давал обещания, чтобы от него отстали. Но потом начинал сомневаться: «На меня же надавили! Значит, я не обязан его выполнять!» И начинал искать отговорки. Учитывая же, что он был человек психологически гибкий, таких отговорок находилось множество.
Вот и сейчас Афанасию не хотелось использовать пега как прокатную лошадку из парка и катать на нем Гулю. Во-первых, на пеге не катаются. Пегов работают. Во-вторых, максимум шныры дают напрокат осла! В-третьих, лететь на пеге в Москву опасно. И без того Сеть полна роликов с пегами, гиелами, воюющими магами и одним вендом, застрявшим на высоте семи метров во внешней стене футбольного стадиона после неудачной попытки напасть на робкого старичка Дионисия Тиграновича Белдо. Спасает только, что средний обыватель привычно ничему не верит. Да и Интернет ему в этом помогает. Дракон съел корову? Если бы только одну! Спроси у поисковика! Инопланетяне прилетели? А вы не знали? Мы вам сейчас покажем! Муха съела слона? Только на нашем канале! Подписывайтесь, ставьте лайк! Муха уже повязывает салфеточку и летит в зоопарк!
Однако Гуля наседала, и Афанасий сдался. Встал на рассвете, когда было еще темно, оделся, как для нырка, и отправился в пегасню. Несмотря на ранний час, в пегасне были Ул, Меркурий Сергеич и Макар. Макар, сегодняшний ночной дежурный, пыхтя, вез на тачке пучок сена, который трехлетняя девочка перенесла бы за два раза. Макар же ухитрялся еще грохотать тележкой, врезаясь в стены. И догрохотался.
– Ослаб? – спросил его Ул, который был не в духе, потому что не спал вторую ночь. – Сто отжиманий для прокачки силы!
– А че я? Я встал в три утра! Я кофя не пил! – заорал Макар.
– И еще сто для прокачки речи!
Макар стал злобно отжиматься. Двести отжиманий он сделал за шесть подходов. В первом подходе шестьдесят, а дальше все меньше и меньше. Ул похвалил Макара, назвав его таксойдистом с умеренной коекакостью, что у него означало одобрение.
– А теперь найди мне грабли! – попросил он.
Макар заявил, что он грабли не брал. Ул возразил, что их никто не брал и никто не видел, их даже в природе не существует, но Макар дежурный и потому спрос с него. Макар тихонько завыл.
– А попросить по-хорошему? – потребовал он.
– Прошу по-хорошему! Раз! Два! – сказал Ул, и грабли сразу нашлись.
Афанасий стоял и завидовал. Почему-то Ула Макар слушается, причем повинуется легко, без обиды, а его, Афанасия, не послушался бы! Не стал бы отжиматься и за граблями бы не побежал. Только почесал бы спину и посмотрел на Афанасия таким взглядом, которым корова посмотрела бы на картину Пикассо. Получается, в Уле внутренняя сила есть, а у Афанасия ее нет. И кричать, вопить, топать ногами тут бесполезно.
«Это потому, что Макар существо не словесное! Он не словами убеждается, потому у меня и ключика к нему никакого нет!» – успокаивал себя Афанасий, выводя из денника Аскольда.
Он решил, что потомок тяжеловоза больше прочих подходит для крылатой прогулки. Да и выглядит эффектно, классический пегас с тех музейных шедевров, когда великий художник рисует только лица и намечает фигуру в седле, а завершать конский круп доверяет своим ученикам.
В проходе Меркурий сосредоточенно седлал Белого Танца. Увидел на вальтрапе крошечную дырочку – поменял его на другой. Дырочка на вальтрапе! Афанасий глазам своим не верил. Сколько раз Меркурий не брезговал вальтрапом, состоящим вообще из одних дыр. Он даже копыта Белому Танцу взялся вычищать, хотя можно было ограничиться беглым осмотром.
Меркурий чистил копыта, выбирая малейшие следы навоза и опилок, и ловил себя на том, что медлит, боясь получить окончательный ответ. Чего бы человек ни внушал себе или другим, он всегда живет надеждами. Пока человек юн, они обычно связаны с поисками того самого единственного (той самой), затем с детьми, потом с реализацией в работе, потом человек, случается, открывает для себя небо. Но одно правило универсально – мечты не могут съеживаться. Если ты служил большой мечте, ты никогда уже не сможешь с полным самозабвением служить мечте малой.
Однако случается и другое. Бывает, что самая первая мечта огромна и велика, перевешивает остальные и одна потом освещает всю жизнь. Так случилось и с Меркурием, когда однажды на полосе обоев, там, где солнечный свет, дробясь в листве, отбрасывал странствующий блик, он увидел золотую пчелу. Чего он с ней ни делал поначалу, как ни испытывал бесконечное пчелиное терпение! Даже зарядил ее как-то в дедову двустволку и выстрелил в ворота сарая. И долго потом разглядывал отметины застрявшей в досках дроби, а между расплющенными свинцовыми шариками – залипшую в древесине золотую пчелу. Но потом всегда берег ее и любил. Вот уже многие годы пчела всегда была с ним, хотя с годами и потускнела, приобретя оттенок самоварной меди.
Когда Афанасий выводил из пегасни Аскольда, Меркурий поднял на него глаза.
– Осторожнее. В болоте. Говорят, кипит, – сказал он.
У Афанасия не хватило духу признаться, что нырять он сегодня не собирается. В конце концов на двушке легко можно и не встретиться. Недаром Арсений Тартилло, шныр-мечтатель, любил говорить, что та часть двушки, которая известна до сих пор – лишь серебряная, кисточкой нарисованная кайма на краешке огромного блюда, а остальное блюдо и то, что лежит на нем, – где-то там, в неведомости.
Афанасий выскользнул из пегасни – насколько можно было выскользнуть с жеребцом, каждый шаг которого по бетонному полу был как удар молотом по наковальне. Набрав почти предельную высоту, которой хватило бы и для нырка, Афанасий покинул защитные границы ШНыра. Здесь он сперва
