грамоты раздают редко, а вот побочным ветвям — случается.
— Справедливо, — согласился де Торси. — И стиль. Каролингский минускул. Округлые, четкие буквы, никаких готических изломов.
Взяв чистый лист, он принялся тренировать почерк. Рука двигалась уверенно, сказывалась многолетняя практика работы с документами.
— Следите за геометрией, — подсказал я. — Высота букв должна быть идеальной. В те времена писали по линейке, процарапанной иглой. Взгляните через линзу — любая дрожь выдаст подделку.
Сосредоточенный Де Торси кивнул. Спустя час черновик был утвержден. Текст звучал торжественно и архаично, каждый оборот речи дышал древностью.
— Переходим к чистовику, — я пододвинул к нему пергамент. — Права на ошибку нет.
Маркиз окунул перо в мою рыжую смесь. Замер, глядя на набухшую каплю.
— Прости меня, Господи.
Скрип. Первая буква. Вторая. Строка за строкой ложились на старую кожу — бурые, неровные, словно уже выцветшие от времени символы. Мы с Петром боялись даже вздохнуть лишний раз.
Поставив последнюю точку, де Торси откинулся на спинку стула и рукавом смахнул обильную испарину.
— Готово.
— Почти, — возразил я, изучая работу через линзу. — Документ выглядит слишком свежим. Пергамент старый, а чернила лежат поверхностно, без диффузии. Нужна сетка времени, микротрещины.
— И как их получить? — поинтересовался Петр.
— Пар и кислота.
Разведя в камине слабый огонь, я водрузил на угли медную миску с водой, щедро плеснув туда вина из фляги царя — за неимением уксуса кислое бургундское подходило идеально. Дождавшись пара, я подхватил лист щипцами и осторожно пронес его над миской.
Пергамент увлажнился, размяк. Чернила слегка поплыли, проникая в поры кожи.
— А теперь — шоковая сушка.
Я поднес лист к огню. Жар ударил в лицо, кожа начала стремительно сохнуть и стягиваться. По поверхности побежали микроскопические разрывы красочного слоя. Цвет потемнел, приобретая необходимую глубину и благородство.
— Похоже, — завороженно прошептал де Торси.
— Печать, — напомнил Петр. — Грамота без печати — филькина грамота.
Самый сложный этап. Матрицы королевской печати Каролингов у нас, разумеется, не было. Пришлось импровизировать. Найдя в библиотеке свиток с вислой печатью — куском воска на шнурке, — мы изучили стертое временем изображение. Контуры льва или короля на троне едва угадывались.
— Воск! — скомандовал я.
Петр отломил кусок от свечи, размял в пальцах. Сделав слепок со старой печати, я получил грубую матрицу — для имитации древности лучше не придумаешь.
Растопив сургуч — смесь смолы и воска, — мы капнули расплавленную массу на шнурок, продетый через разрез в пергаменте. Прижали матрицу. Остыло. На буром сургуче застыл неясный, стертый профиль. Поди разбери через восемь веков, чья там физиономия.
К утру на столе лежал шедевр. Он выглядел так, словно его только что извлекли из сундука, где он пылился тысячу лет: потертый, пятнистый, с выцветшими чернилами и треснувшей печатью.
— Работа мастера, — присвистнул Петр, склонившись над столом. — Я бы сам купился.
Де Торси буравил взглядом кусок кожи, испытывая ужас. Он прекрасно осознавал, что вес этого пергамента превышал вес его собственной жизни и всей нашей армии вместе взятых.
— Король у нас есть, — подытожил я. — Дело за малым — коронация.
Свернув грамоту, я небрежно сунул ее между страниц массивной Библии на пюпитре. Капкан был взведен.
Двор аббатства тонул в сырости. Армия просыпалась, не ведая, что за ночь её история изменилась.
Из утреннего тумана, словно сгусток сырости, материализовался Ушаков. Короткий поклон, цепкий взгляд:
— Петр Алексеич, Государь. Имею доложить.
— Гнилые вести? — Петр устало потер переносицу.
— Зависит от угла зрения. Мои люди перехватили «почту» на выезде. Местный конюх, но карманы оттягивают золотые луидоры, а за пазухой — пакет.
Глава моей СБ протянул сложенный лист. Развернув бумагу, я даже не удивился. Нервный, с вычурными завитками почерк был знаком мне до боли.
«Милорд Мальборо. Я готов положить конец безумию. Русские будут выданы вам…»
— Филипп, — констатировал я, передавая улику Петру. — Нервы сдали.
— Слуга его, старик Жан, раскололся мгновенно, — бесстрастно добавил Ушаков. — Герцог всю ночь метался, пил, марал бумагу. Страх гонит его. Хочет продать нас, пока цена не упала. Вот только глупо, у нас же перемирие с Мальборо.
Петр скомкал письмо, и костяшки его пальцев побелели.
— Значит, иуда. Что ж, кузен сам подписал свой приговор.
Утренний воздух распорол резкий звук трубы. Сигнал «Сбор командиров».
— Проснулся наш регент, — усмехнулся я. — Решил сыграть на опережение.
Мы ускорили шаг. Внутренний двор уже заполняли офицеры: хмурые французские полковники, наемники-швейцарцы, командиры драгун.
Филипп Орлеанский возвышался на крыльце настоятельского корпуса. Свежий камзол, чисто выбрит, но лихорадочный блеск глаз выдавал нервозность.
— Господа! — Его голос сорвался на визг. — Я собрал вас ради спасения Франции! Мы прекращаем этот самоубийственный поход и…
— На каких условиях, кузен? — Голос Петра прозвучал тихо, но перекрыл истерику герцога.
Мы вышли из тени арки. Толпа инстинктивно расступилась, образуя коридор. Царь шел медленно и уверенно. За ним — я, де Торси и Ушаков. Тыл прикрывал взвод преображенцев с примкнутыми штыками.
С лица герцога мгновенно схлынула кровь, превратив его в напудренного мертвеца.
— Вы… посмели⁈ — сорвался он на фальцет. — Взять их! Измена! Бунт!
Строй не шелохнулся. Сотни глаз буравили не «бунтовщиков», а Петра.
— Измена? — Царь тяжело, по-хозяйски поднялся на ступени. — Верное слово. Только адрес ты перепутал, кузен.
Он протянул Филиппу измятый лист.
— Твое художество?
Герцог отшатнулся, словно от ядовитой змеи.
— Это… подделка! Гнусная клевета!
— Твой почерк. Твоя личная печать. И твой слуга, который выложил всё полчаса назад.
Развернув письмо, Петр громко, чеканя каждое слово, зачитал:
— «Я сдам вам русских в обмен на сохранение титула…»
Офицеры смотрели на Филиппа с каким-то стыдом. Одно дело — политика, другое — продажа армии врагу.
— Иуда, — отчетливо произнес старый полковник-швейцарец.
— Это ложь! — взвизгнул Филипп, дергая эфес шпаги. Рука тряслась так, что клинок застрял в ножнах. — Не подходите! Я регент! Я закон! Я зарублю любого!
Я вышел вперед.
— Ваши полномочия аннулированы. Взять его!
Гвардейцы двинулись к крыльцу. Ушаков, скользнув вперед кошкой, одним ударом трости выбил клинок из руки герцога. Филиппа скрутили в секунду. Он бился, визжал, размазывая слезы по щекам. Жалкое, отвратительное зрелище.
Его уволокли. Двор замер в оцепенении. Армия осталась без головы, и вакуум власти нужно было заполнить немедленно.
