пожаловал.
Дружинники наново взялись с находниками браниться-лаяться, как вдруг качнулся возок, точно дерево толкнуло.
Стихли все.
— Будто скрип какой, — прошептал Василек.
Скырлы, скырлы, согласно откликнулось ему.
— На крыше! — сообразил Репень.
Головы задрали. И впрямь, ровно что тяжкое поверху бродило, когтями стучало.
Живо Сумарок вспомнил дверь разваленную — видать, доски моренные да шкура каменная не могли сберечь от того, что пришло.
— Эх, вот сюда бы мой самострел огневой, — проговорила Амуланга через зубы. — Поглядели бы, кто кого.
Над головами загудело, точно рой вился-волновался.
— Скрипи, нога, скрипи, лыковая, — разобрал Сумарок в том гудении. — И вода-то спит, и земля-то спит…
— Слышите? Слышите ли? — спросил, вслушиваясь.
— Топает, — прошептал Василек.
— Да нет же! Слова! Ровно песня какая…
Ответом стали взгляды недоуменные.
Вдруг — обрушилось тяжко, точно молотом ухнули по крыше. Затрещала та, закачался возок.
Кто-то вскрикнул, Амуланга да Иль выругались складно, друг за друга ухватились, что подружки.
— А ну, молодцы, подсадите-ка, — попросил чаруша Репня и Василька.
Василек, хоть и был точно печь белый, изготовился помочь, а вот Репень руки в боки упер, спросил с расстановочкой:
— Что, в пасть решил сущу заглянуть, чаруша?
— Велишь пождать, покуда нас что медок ковырять будут?
— Откуда ж знать мне, что не ты навел?
Иль расхохоталась, речи те слушая.
— А ну вас, треплетесь, что бабы, дело надобно делать, — Пешня отпихнул обоих стражей, легко подсадил Сумарока.
Тот ухватился за полок, утвердился ногами на широких плечах.
Прислушался.
Валко прогромыхало по хребту возка, опять вернулось.
— И по узлам спят, и по лугарам спят…
Сумарок примерился и — выбросил сечицу.
Не ведал он, рассадит ли орудие дерево с кожей, одолеет ли толщу, но сбылось по чаянию — пролетел кладенец точно игла шелк, и отозвалось горьким, гулким ревом обиженного зверя…Прошумело, будто тяжко сверзилось нечто с крыши, качнулся возок вдругорядь.
Стихло.
Сумарок потянул к себе сечицу.
— Кладенец, — ахнул Репень.
Глаза его зажглись нехорошим, жадным блеском.
Сумарок же, с плеч Пешни спрыгнув, разглядывал сечицу. Была она ровно не в руде, а в прозрачном соке древесном. Пальцами тронул — холодное, чуть липкое. Языком пальцев коснулся — горечь полынная…
Выдохнул ошеломленно, узнавая.
Так же отзывалась на языке другая кровь, не-человекова, кнутова.
— Нешто не живое? — на свой лад истолковал его замешательство Пешня.
Испуганно загомонили кругом.
— Откуда у тебя, чаруша, эдакая снасть? — справился Репень. — Не у каждого князя сыщется!
— Сам нашел, сам взял, — коротко отговорился Сумарок.
— Ой ли?! А не то скрал?!
Сумарок аж вспыхнул от досады.
Много в жизни бывало, но ни разу чаруша чужого не брал, даже когда живот к спине лип.
— По себе не суди, — сказал, глаз не отводя от лица старшого. — Или за навет спрошу.
Так и сошлись бы, верно, грудь в грудь, кабы не вмешалась Амуланга.
— Будет вам петушиться! — Крикнула сердитым голосом, еще и ногой топнула. — Что если не до смерти уходил ты его, Сумарок, что если вдругорядь вернется?
— Зачем бы ему так трудиться, за упряжкой гнаться? Чать, нелегкая заботушка!
— Может, до мяса человечьего лаком? — испуганно молвил Василек.
— Да ну, в лугар бы наведался ближний, и мяса теплого, бабьего, полны закрома, и ноги не трудить, — хмыкнул Пешня, хлопая парня по спине.
Тот аж поперхнулся.
— Или ищет чего, — задумалась Иль, глянула на Сумарока пронзительно.
Сумарок только сейчас разглядел, что глаза ее — как апрельская березовая зелень, солнцем ярким крапленая.
— Лапу свою…Али ногу, не разобрал.
— С чего взял?
— Слышал. Он, пока наверху топтался, все напевал…
— Говорю же, ты навел, чаруша!
— Слюной не брызжи, западошный, не ровен час, зубами подавишься, — бросил Пешня.
— Ах ты, тать, проблядин сын…
Вновь сороки на руки бойцам слетелись, да тут качнулась дверь, отворилась со скрипом…
Коростель ажно попятился, когда глянула ему в грудь-голову цельная стая птичья.
— Да что это у вас приключилось?! — крикнул слабым голосом.
— Долго объяснять, дядя, — блеснула зубами Иль, своим махнула, чтобы отвели от правильщика оружие. — Гадаем с ребятушками, на что сущ лютый польстился, для чего на рожон лезет…
— Какой такой сущ?...
Пришлось Амуланге рассказать правильщику, что тут случилось-содеялось, покуда он честно работу свою исполнял. Слушал Коростель с волнением, а после выдохнул горько, голову обхватил.
— Ох, знал, ох, чуял, что добра не будет с той вещицы подземной!
— С какой это? — насторожился Репень. — Нешто везем что тайное? Почему я не знаю?!
Коростель же без слов к себе ушел, а вернулся скоро, да с узким ларчиком. Обычного вида ларчиком, из дерева темного, в рогожку увязанного.
Поколебавшись, отпер, откинул крышку.
Люди сдвинулись ближе.
А лежал в ларчике, лежал в гнезде желтом соломенном…
— Кладенец! — ахнули видоки одним голосом.
— Лапа, — молвил устало Коростель.
Посмотрели на него, а после — на чарушу.
Сумарок осторожно ларчик перенял, кладенец разглядывая. Смутно откликнулось, сдавило запястье — браслет о себе напомнил.
Был кладенец ровно наруч из трех колец, скрепленных узкими пластинами, эмалью да финифтью богато украшенными. Тонкой работы, искусной. Но Сумарока более всего иное задержало, потянуло взор: от малого запястного кольца шла ровно перчатка, петлями серебристыми набранная. На пять пальцев перчатка, и каждый палец венчался серпом-срезом, когтем звериным…
Коростель же почесал в затылке, так заговорил.
— Когда вар черпали, наткнулись вот ребятушки. Глубоко под землей лежал, и не разобрали сперва, думали, коряга какая. Потащили к огню, бросили — сор наросший сгорел, и засверкало! Уж тогда смекнули, что кладенец. Мужички промеж собой его лапой медвежьей нарекли, ну да за схожесть…Артельный князю доложился, так мол и так. А он уж велел к себе выслать, да чтобы в пронос и слова не явили...Ох, не хотел я брать…Дурная вещь…
Переглянулся Сумарок с Амулангой.
— Нешто сам медведь за своей лапой пожаловал, — прищурилась мастерица.
— Может, отдать? — робко предложил Василек.
Репень по затылку вихрастому треснул, только сойкнул парнишка.
— Ну да, сейчас! А князюшка за такову потерю небось бархатом спину на площади погладит!
— А сам не отдашь — порвет! — вступился за отрока Марода.
Пешня же засомневался.
— Может, вовсе не вернется…Чаруша его вон как насадил! Не вдруг прочухается!
