Только это имело значение. Даже если спасение окажется медленной смертью, которой называют каторгу. До сих пор она считала ее своеобразным преддверием ада, откуда не выходят живыми. Но этот человек, Видок, был живым доказательством противного. И она прекрасно понимала, что, если Язон будет жить, она, Марианна, посвятит всю свою жизнь избавлению его от несправедливого удара судьбы. Всеми силами она старалась теперь побороть страх и тоску. В ней не осталось ни единой клеточки, которая не принадлежала бы Язону, но отныне ее укрепляло сознание, что и Язон принадлежит ей и только ей. Потому-то никогда раньше она не испытывала такого воинственного пыла, даже когда со шпагой в руке требовала у Франсиса Кранмера удовлетворения за ее поруганную честь. Страстность старой овернской крови и непримиримое упорство крови английской, смешавшиеся в ней, наделили ее всеми воинственными достоинствами тех женщин, от которых она произошла и которые оставили в истории неизгладимые следы их любви и мести: Агнесса де Вантадур, отправившаяся в Крестовый поход, чтобы отомстить неверному возлюбленному, Катрин де Мосальви, сто раз рисковавшая жизнью ради супруга, Изабель де Монсальви, ее дочь, нашедшая счастье среди ужасов войны Алой и Белой розы, Лукреция де Гадань, с оружием в руках отбивавшая свой замок Турнель, Сидония д’Ассельна, как мужчина сраженная во время Фронды, но любившая за десятерых, и многие другие! Как далеко ни проникала Марианна в историю женщин ее семьи, она всюду находила одно и то же: орудие, война, кровь, любовь. Менялись только судьбы. Но, следуя за консьержем Лафорс по ведущему к его обиталищу сырому коридору, она чувствовала, что согласна принять на себя тяжкое бремя этой наследственности, что она признает себя дочерью и сестрой всех этих женщин, ибо она обрела наконец «свою» побудительную причину для борьбы и особенно для жизни. Отсюда и отсутствие грусти и горя, а вместо них возбуждающее ощущение счастья и торжества, родившееся в те страстные минуты, и полное душевное спокойствие. Все стало простым и ясным! У них с Язоном одна душа, одна плоть. Если умрет один, другая последует за ним… и этим все сказано!
Покидая тюрьму, она горячо поблагодарила консьержа и опустила ему в руку несколько золотых монет, почувствовав при этом, как кровь хлынула ей в лицо, затем, снова войдя в роль робкой провинциалки, которая хорошо поужинала и пришла в веселое настроение от рюмки вина, она повисла на руке Кроуфорда, чтобы пройти небольшое расстояние до церкви Святого Петра, где шотландец приказал кучеру фиакра ожидать их, не привлекая внимания тюремных стражей. Часовой весело крикнул им «Доброй ночи!», и они удалились, осторожно ступая по скользким камням.
– Я чувствую, что вы счастливы! – прошептал Кроуфорд, когда они дошли до улицы Сент-Антуан. – Я не ошибся?
– Нет! Это правда, я счастлива! Однако Язон не вселил в меня особой надежды. Он ждет, что его осудят, и, что самое плохое, смирился с этим, ибо затронуты интересы его страны.
– Меня это не удивляет! Эти американцы сотворены по образу своей замечательной страны: в них простота и величие. Дай бог, чтобы они никогда не изменились! Тем не менее, если он смирился, это не значит, что и все должны последовать его примеру, э? Как сказал бы наш друг Талейран.
– Таково и мое мнение. Но я хотела бы выразить вам… – Квентину Кроуфорду не пришлось так скоро выслушать благодарность Марианны. В этот момент они подошли к осенявшим паперть старой иезуитской церкви вязам, и шотландец внезапно сжал ей руку.
– Тише! – сказал он. – Здесь кто-то есть…
Поднявшийся ветер гнал по небу большие облака. Одно из них закрыло луну, и в сгустившейся тьме показалось, что за деревьями скрывались какие-то бесформенные фигуры. Перед церковью виднелся силуэт фиакра, но кучера на сиденье не было. Услышав легкое ржание, Марианна повернула голову вправо и увидела стоящих в углублении нескольких лошадей. Ей не потребовалось ни слов, ни движения, которым Кроуфорд вытащил из-под сюртука пистолет, чтобы догадаться о засаде, но она даже не успела подумать, кто может быть там.
Деревья словно сдвинулись с места, и в одно мгновение посетители тюрьмы оказались в центре круга из зловещих темных фигур в длинных плащах и широкополых шляпах. Кроуфорд поднял пистолет.
– Что вам надо? Если вы грабители, золота у нас нет.
– Спрячьте вашу пукалку, сеньор, – раздался голос с сильным испанским акцентом.
– На вас наведено оружие посерьезней! И нам не нужно золото.
– Что же вы тогда хотите?
Пренебрегая ответом, испанец, чье лицо невозможно было рассмотреть из-за надвинутой на лоб шляпы, сделал знак рукой, и шотландец тут же оказался схваченным и связанным. Затем мужчина обратился к своему соседу.
– Это точно она? – спросил он.
Сосед, значительно ниже ростом и хрупкий на вид, сделал два шага вперед. Он вынул из-под плаща потайной фонарь и, открыв заслонку, поднес его к лицу Марианны, которая в слабом свете заметила, что неизвестный – женщина и эта женщина – Пилар.
– Это она! – воскликнула испанка торжествующим тоном. – Благодарю вас за все бессонные ночи, мой дорогой Васкец! Я была уверена, что рано или поздно она придет.
– Не хотите ли вы сказать, – высокомерно начала Марианна, – что этот субъект сторожил около тюрьмы несколько недель исключительно в надежде устроить вам эту приятную встречу?
– Именно это я хотела сказать. Вот уже больше месяца мы вас ждем! Как раз с тех пор, как мы узнали из Бурбон-Ларшамбо, что князь Талейран вернулся в Париж… и что княгиня Сант’Анна так заболела, что больше не выходит. Тогда дон Альваро снял дом на Балетной улице и поместил там службу наблюдения. Мы также узнали, что вас нет ни у князя, ни у себя. Следовательно, вы должны были быть в каком-то другом месте. Следить за тюрьмой осталось единственной возможностью вас поймать!
– Поздравляю! – сказала Марианна. – Я и не предполагала, что вы такая сообразительная и такая… словоохотливая! И что же вы собираетесь с нами сделать? Убить?
Бледное лицо Пилар приблизилось вплотную к ней. Жгучая ненависть струилась из ее черных глаз, но Марианна спокойно смотрела на это лицо, красивое и чистое, но уже со следами исступленного отчаяния. Если ей суждено было увидеть смерть, начертанную на человеческом лице, то она находилась перед ней, однако Марианна чувствовала себя такой сильной от переполнявшей ее любви, что не испытывала ни малейшего страха. К тому же Пилар процедила:
– Это было бы слишком легко! Нет, мы только заберем вас с собой и будем сторожить, чтобы вы не могли учинить ни малейшей гадости. Нельзя допустить, чтобы вы помешали действиям правосудия. Сначала я думала передать вас в руки полиции, но похоже, что Наполеон питает слабость к вам!
