«Союз 17 октября» по своим целям и составу не многим отличался от кадетов. Члены этой либеральной партии были более состоятельными; в нее вступили и представители московской буржуазии, оставив затею с созданием самостоятельной торгово-промышленной партии. Как известно, одним из лидеров «Союза» стал московский банкир и общественный деятель А.И. Гучков, а его младший брат Федор являлся казначеем «Союза». Интересно, что октябристы выступали за ограничение самодержавия и введение долгожданных свобод, но склонялись к сохранению титула «самодержец». Они позиционировали себя не как врагов ограниченной монархии, а как ее дельных помощников. В агитках подчеркивалась, что императору сложно одному разбираться в существующих проблемах, а крайне низкая компетентность чиновников лишь усугубляет эту проблему. Выход – в привлечении к управлению страной толковых и знающих людей[961]. «Не класть яйца в одну корзину» – этот принцип воплотился в политическом раскладе того времени. Кадеты и октябристы, сформированные из либеральных земцев и научной интеллигенции, представляли собой два крыла союзников московских капиталистов, Именно так их воспринимали и в Петербурге. Тот же С.Ю. Витте считал, что в Москве, по сути, «сильна только одна партия – купеческая»[962].
Резюмируя сказанное, можно сделать вывод о том, что к осени 1905 года купеческая буржуазия являлась не только крайне заинтересованным, но и наиболее подготовленным игроком развернувшегося преобразовательного процесса. Ее разветвленные связи по всем направлениям оппозиционного движения обеспечили ей особенное положение. Согласимся, что каждая из существовавших в тот период оппозиционных групп действовала лишь в своей определенной политической нише, не располагая большим влиянием вне ее. Поэтому эскалацию напряженности, переросшей в массовые беспорядки, осуществить им было просто не под силу. Для этого необходимо было обладать разносторонним коммуникативным и финансовым ресурсом, чем в полной мере и располагала купеческая буржуазия. Любопытно отметить, что проправительственные круги зримо ощущали согласованность в рядах своих противников. К примеру, «Московские ведомости» уже в марте 1905 года, характеризуя «легальных и подпольных революционеров», писали о тесной связи, существовавшей между ними. Как замечало издание, без помощи радикально настроенных элементов легальные крамольники не имели бы возможности подогревать и поддерживать свои конституционные требования к правительству[963]. Правда до осеннего обострения в Москве власти еще слабо представляли, кто в действительности координирует оппозиционные силы. Пока главным образом виделся след иностранный врагов, стремившихся создать внутренние затруднения во время военных действий. О японских усилиях на этой ниве (связь с эмиграцией, средства на покупку оружия) уже говорилось выше. Их дополняли и разоблачения англичан, якобы финансировавших рабочее движение: и. о. московского градоначальника Руднев распространял среди населения слухи и листовки, что, сочувствуя забастовкам, русские люди играют на руку злейшим врагам родины – англичанам. Посол Великобритании выражал протест российскому МИДу по этому поводу[964]. Об участии московской буржуазии в дестабилизации обстановки до декабрьского восстания говорили мало. У власти осознание ее заинтересованности и подлинной роли в революционных событиях пришло позже. Забегая вперед скажем, что впоследствии сообщалось даже о случаях шантажа именитого купечества, когда различные авантюристы пытались вымогать у купцов крупные суммы за неразглашение сведений об их пожертвованиях на организацию беспорядков осенью 1905 года[965].
Всеобщая стачка в октябре, забастовка почтово-телеграфных служащих в ноябре и, наконец, декабрьское вооруженное восстание – эти этапы составляют цельный отрезок, суть которого заключается в переходе конституционной инициативы от правительства к оппозиции. Результатом чего стало вынужденное, вопреки текущим планам властей, учреждение законодательной думы. Обратимся к всероссийской октябрьской стачке. Как известно, она берет начало с конца сентября в Москве, где первыми выступили печатники и булочники; а если точнее, то типографии И.Д. Сытина и пекарни Д.И. Филиппова. Современные исследователи, специально занимавшиеся этими конкретными эпизодами, утверждают, что забастовку всячески подогревали сами хозяева. Они провоцировали ситуацию стабильной оплатой стачечных дней: именно с этих предприятий забастовочная волна покатилась дальше[966]. Кстати, полиция также считала, что рабочие сытинской фабрики (ее называли «осиным гнездом») являлись застрельщиками революции; в отместку власти устроили поджог типографского комбината, препятствуя служащим тушить разгорающийся пожар[967]. По свидетельству В.Ф. Джунковского, оппозиционный настрой среди рабочих поддерживал на своей фабрике также и С.И. Четвериков с сыном[968]. Московский генерал-губернатор П.П. Дурново уже в начале октября понял к чему идет дело и просил предоставить ему особые права по предотвращению надвигавшихся беспорядков, но товарищ Министра внутренних дел Д.Ф. Трепов счел это несвоевременным[969].
Тем временем забастовочная волна перекинулась на железнодорожников. По различным листовкам и воззваниям хорошо известны призывы большевиков к стачке, но архивные источники, в отличие от партийных агиток, не выявляют их ведущую организаторскую роль в этих событиях. Так, из переписки МВД и Министерства путей сообщения следовало, что в Москве к забастовке постоянно подстрекал некий «Союз инженеров и техников», объединивший «большинство неблагонадежного элемента из состава железнодорожных служащих»[970]. По донесениям московской полиции, толпы агрессивно настроенных людей в количестве 200-300 человек препятствовали движению но железнодорожным путям, а к администрации дорог заявлялись какие-то лица от «Союза союзов» с неопределенными требованиями. В результате машинисты боялись следовать с составами, и движение было парализовано[971]. В этой ситуации растерялся и либеральный генерал-губернатор П.П. Дурново: противостоять бунтующей стихии оказалось намного сложнее, чем опекать земские съезды. Окончательно его деморализовал визит делегации в составе Д.И. Шаховского, П.Н. Милюкова и адвоката Гольдовского, непринужденно обращавшихся к нему – «товарищ»[972]. В отличие от Дурново, самообладания не терял Московский биржевой комитет. Его обращение, адресованное Министру финансов В.Н. Коковцову, извещало о намерении остановить фабрики, что еще более осложнит положение[973]. Вообще-то, в этом заявлении московских капиталистов в финансовое ведомство не прослеживается тревоги; скорее здесь присутствуют угрожающие ноты в адрес правительства: мы закроем предприятия, выставим людей на улицу (т.е. усилим забастовочную волну), а там посмотрим, как вы с ней справитесь. О настрое фабрикантов можно судить и из их специального заявления, опубликованного прессой в разгар стачек[974]. В нем они вновь охарактеризовали рабочее движение как явление, вызванное не экономическими, а политическими причинами. Категорически высказались против введения военного положения в городе, назвав подобное решение «трудно поправимым бедствием». Рецепт же успокоения, по мнению купечества, состоит совсем в другом – в безотлагательном удовлетворении требований общества «по устроению нашей жизни на началах вполне ограждающих нас от возможности возврата к старым формам, приведшим Россию на край гибели». К числу таких начал в первую очередь отнесено расширение прав Государственной думы до законодательного органа и пересмотр закона о выборах[975].
Здесь следует вспомнить, что нарастание забастовочного движения сопровождалось попытками Московской городской думы добиться вывода из города, расположенных в нем казачьих войск. Эта тема была поднята рядом гласных уже в конце сентября 1905 года[976]. Кроме этого, дума поручила городской управе обратиться к военному ведомству о предоставлении помещения Манежа, находящегося напротив Александровского сада, для народных собраний[977]. Требования вывода казачьих войск усилились после беспорядков в день похорон Н.Э. Баумана (20 октября): МГД просила до их удаления из города больше пе назначать казаков к несению полицейской службы[978]. Однако, военные власти не собирались выполнять подобные просьбы, а также наотрез отказались предоставлять Манеж для собраний, сославшись па ремонтные работы[979]. Совершенно ясно, что эти настойчивые намерения ряда гласных напрямую связаны с планами предстоявших решительных действий. Надеемся, никто не возьмется утверждать, что думские инициативы по данному вопросу – это продуманная тактика большевиков, готовивших вооруженное восстание. Очевидно, они не были в состоянии оказывать влияние на происходящее в буржуазной гордуме. В этой связи весьма ценно наблюдение одного из лидеров кадетов В.А. Маклакова, отметившего в своих мемуарах по поводу развернувшейся забастовки:
