— Скоро война будет, — отозвалась Рей. — Я чувствую.
Вампирша, услышав в голосе девушки странные нотки отчаяния, насторожилась.
— Откуда такой пессимизм, а? Вот увидишь, все будет хорошо!
— Нет, не будет! — с непонятной яростью отозвалась акробатка. — Разве ты не видишь? Смерть, смерть идет за нами по пятам. Мы все обречены.
Последние слова отозвались в комнате металлическим эхом, окончательно всполошив вампиршу. Вдобавок стало очень холодно — несмотря на растопленный камин.
Вампирша прислушалась, и почти сразу обнаружила источник аномалии — странный артефакт, похитивший дух Артема, снова пробудился. Хельге показалось: его злобный взгляд выбирал — кто будет следующей жертвой. Оказаться в совершенно чужом мире с полутрупом на руках? Хуже пытки не придумаешь!
Хельга легонько прищелкнула пальцами, парализуя Рей, но одновременно не давая ей уснуть. Насколько вампирша поняла из объяснений Тлоя, странный камень умел работать только со спящими.
— Я отлучусь ненадолго, — вампирша, положив тело акробатки на кровать, постаралась устроить его поудобнее. — Скоро вернусь, не волнуйся.
В глазах девушки явственно мелькнул ужас, но Хельга решила притвориться, что ничего не заметила.
— Не волнуйся. Все будет хорошо.
Свинца оказалось много — даже неприлично много. Он громоздился чушками по углам, серебряными ручейками бежал в пулелейки и вообще навевал нехорошие предчувствия.
— Пули — только по распоряжению магистрата, — мрачный кузнец осторожно поставил полную пулелейку на стопку таких же. — Ружей, пистолетов — не делаем.
— Мне нужен свинец.
— Ты что, парень, глухой? Я же сказал — пули только под роспись.
— Я не сказал — пули. Я сказал — свинец. Лист.
— Нету.
— А я думаю, что есть, — вампирша пристально взглянула в глаза кузнецу, позволив своей вампирской сущности взять верх. "Опять придется ночью охотиться", — с раздражением подумала она. Нет, Хельге нравилось, что вампирские таланты не оставили ее и в теле человека. Ее раздражала необходимость после каждого сеанса чародейства прятаться в темных переулках, поджидая недобровольных доноров.
Кузнец икнул, впадая в ступор. Перед ним стоял лощеный офицер контрразведки, явно недовольный его медлительностью. Как это он мог перепутать такого знатного дворянина с обтрепанным прощелыгой в берете?
— Я долго буду ждать?
— Есть сталь! Очень хорошая, гномская.
— Свинцовый лист, быстро. А еще лучше… — офицер на миг задумался. — Свинцовую коробку.
Хельга вернулась под утро. Рей лежала в том же положении, в каком ее и оставили — только в глазах теперь читался не ужас, а невыносимое страдание. Дрова в камине прогорели, и в комнате плавал кислый запах гари.
— Отомри, — вампирша прищелкнула пальцами, и акробатка издала издала дикий вопль боли, от которого зазвенело в ушах.
— Ты с ума сошла! Не смей больше так делать. Никогда!
— Слишком много шума из ничего. Между прочим, если я все правильно понимаю, я тебе спасла жизнь, — на пол с глухим звоном упала серая шкатулка. — Надеюсь, он в нее поместится.
Рей уставилась в шкатулку ошалевшим взором и медленно сглотнула.
— Он пробудился. Пора его упаковать.
В эту ночь пошел снег. Он летел с неба густыми хлопьями, закрывая унылое серое жнивье вдоль дорог, и Хельга на миг представила: это чистые листы, на которых вскоре напишут новую историю — густыми красными чернилами, как заведено. Впрочем, в ее родном мире такого не случалось уже лет двести — но вампирша не жалела об этом. Она слишком хорошо запомнила, каково жить после войны.
Провалившийся в картину человек оказался местным мэром. Он тут жил еще с "относительно мирных" времен, и теперь, когда в курортном городке осталось всего с десяток семей, виконт Лабри мог позволить себе ежедневные прогулки по пустынному побережью.
О девушке, поселившейся в катере, виконт знал, но решил не вмешиваться. Пока все равно никто не собирался убирать с побережья этот хлам, а военное безлюдье приучило Лабри к мысли "торопись медленно".
— И как же вы попали к нам, милостивая госпожа?
— Приехала, — пожала плечами Хельга, одергивая драную юбку. Просоленная ткань стояла колом, никак не желая расправляться. — Всегда хотела выбраться на море.
— А могу я поинтересоваться, на что вы живете? Уж простите мне мою резкость, вы не выглядите обеспеченной.
Девушка поняла невысказанный вопрос и хрипло рассмеялась. Тяжесть в груди уже с неделю стала почти невыносимой, что Хельга справедливо считала признаком скорого конца. Разноцветные бумажки доброго десятка довоенных королевств, украшенные печатями Временного совета, впрочем, тоже подходили к концу.
— У меня есть деньги. Я не занимаюсь воровством. Мне просто здесь нравится. Опять же, песок хороший — на нем рисовать легко.
— Да, я заметил, — виконт искоса глянул на море, уже поглотившее картину, и его пробила крупная дрожь. — Кстати, вы не знаете — что бывает с людьми, которые не успевали выбраться из ваших шедевров до прилива?
— Откуда мне знать? Я вообще не знала, что такое бывает. Картины — это же просто рисунки, так? Краска на холсте?
— Занимательно, — Лабри задумчиво потер подбородок. — Это надо будет… Впрочем, ладно. Позвольте отблагодарить вас, милая девушка…
Виконт снова взглянул на Хельгу и осекся: девушку скрутил очередной приступ кашля.
— Как неприятно, — растеряно сказал он, отходя подальше от кровавых капель. — Это чахотка, да?
— Не волнуйтесь. Я не долго буду вас тревожить, — от взгляда Хельги не укрылась реакция виконта. Впрочем, за полгода она изрядно насмотрелась на такое. — Прощайте.
Девушка резко развернулась и зашагала прямо по прибою к своему убежищу. Ее душили слезы, но она не хотела, чтобы их видел этот лощеный аристократ — явный любитель "равенства", пока это не угрожает лично ему. Случись сейчас виконту провалиться в рисунок — Хельга, не задумываясь, лично превратила бы его в песчаное месиво. Урок неравенства настиг ее и тут — тем более обидный оттого, что случился в таком прелестном местечке.
Цены взлетели совершенно немилосердно — последних десяти "мирных" крон едва хватило на пару яиц, головку капусты и краюху серого хлеба. Хельга, разложив продукты на шершавой лавке, тщетно пыталась прикинуть, насколько ей хватит всего этого "великолепия". По всем расчетам выходило — очень ненадолго.
Впрочем, отпущенное девушке время истекло еще раньше. Последние сутки Хельгу то выворачивал наизнанку дикий кашель, от которого нестерпимо болела голова, то скручивало в долгих приступах удушья, каждый из которых казался последним, но все-таки отступал, оставляя после себя ломоту во всех костях и желание умереть поскорее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
