– А почему ваша кухарка не делает заказы в Понтарлье? Понтарлье все же город.
– Одно другому не мешает. Онорина говорит, что все здешние лавочники участвуют в трехсотлетии нашего дома.
Коляска остановилась возле бакалейной лавки. План-Крепен, сидевшая неподвижно, как статуя, внезапно оживилась и спросила:
– Если вы не нуждаетесь в моей помощи, я попросила бы разрешения дойти до церкви, а потом вернулась домой пешком.
Разрешение ей было дано тем охотнее, что тетушка Амели просто мечтала вернуться в замок без своей компаньонки. И как только они приехали, она тут же отправилась на поиски Адальбера, собираясь поговорить с ним наедине.
Бог решил помочь маркизе, она нашла Адальбера на берегу озера. Он собирал плоские камешки, наслаждаясь игрой в «блинчики».
– Вы один? – осведомилась она, зорко оглядываясь вокруг, чтобы удостовериться в этом. – Почему?
– Я не справляюсь с двумя учеными мужами из Коллеж де Франс и Альдо, который занят вынюхиванием направления новых поисков. Мне нужна разрядке. А «блинчики» я обожаю с детства и считаю лучшим лекарством от нервного напряжения. Очень жаль, что вы не знакомы с этой игрой.
– Почему это не знакома? Вы забыли, что я выросла среди мальчишек?
Маркиза наклонилась, подняла два плоских камешка примерно одной величины и запустила один за другим. Адальбер изумленно посмотрел на нее, а потом захлопал в ладоши.
– Браво! Я насчитал семь «блинов» у первого камня и восемь у второго! Теперь мне есть с кем соревноваться!
– Очень рада составить вам компанию, но при условии, что сначала мы поговорим с глазу на глаз. Мне нужна ваша помощь, Адальбер.
– Как части достославной пары?
– Нет. Исключительно ваша. Речь о План-Крепен, и, к несчастью, я думаю, что все очень серьезно.
– Тогда пойдемте прогуляемся по парку. А то, боюсь, наша невинная забава привлечет и других любителей развлечься подобным образом.
Адальбер высыпал из пригоршни камешки, достал из кармана платок и протянул его тете Амели, чтобы она вытерла руки. Потом они чинно рядышком отправились прогулочным шагом по дорожке вдоль озера, и вскоре из окон дома их уже не было видно. Отыскав скамейку, Адальбер усадил на нее маркизу и взял ее за руку, заметив, что у той на глазах слезы.
– Скажите же, что вас так взволновало?
Глава 11
До чего же чудесный праздник!
На следующее утро без двадцати семь Мари-Анжелин в темно-синем костюме, с голубым шарфом на голове, вошла в полутемную церковь. Только-только начинало светать. На алтаре горели две свечи, и ризничий расставлял утварь, необходимую аббату Тюрпену во время мессы. Мари-Анжелин подошла к нему и попросила ее исповедовать, добавив, что господин кюре дал на это разрешение. Они направились к исповедальне и скрылись в ней. Адальбер нашел самый темный угол и тихонько сел на скамью. Отсюда он мог спокойно наблюдать за происходящим, оставаясь невидимым.
В обычное время разве только побоями можно было заставить его встать с постели в такой ранний час и отправиться в церковь, но все, что доверила ему тетушка Амели, всерьез его обеспокоило. К беспокойству добавилась и капля ревности. Он успел привыкнуть, что План-Крепен питает к нему слабость, и мысль, что она переживает мучения великой романтической страсти, почему-то была ему неприятна. Причем до такой степени, что он вовсе не спешил сообщать о происходящем Альдо.
– Он сейчас с головой погрузился в старинные документы Водре-Шомара, и его невозможно оторвать от этого занятия, – высказал он свои соображения маркизе. – Мой учитель тоже пытается внести в его поиски свою лепту, приплетая туда друидов, что вряд ли что-то проясняет. Одним словом, я все скажу Морозини, когда он будет способен меня услышать. А пока хватит и нас двоих, вас и меня.
Расположившись за колонной, Адальбер спокойно слушал мессу и вдруг заметил за другой колонной, гораздо ближе к исповедальне, мужчину. Узнать его не составило Адальберу труда, хотя видел он его только на рисунке. По всей видимости, мужчина рассчитывал поговорить с Мари-Анжелин.
Адальбер бесшумно, как кошка, прокрался в другой угол церкви и занял пост рядом с исповедальней за занавесью. Здесь скорее всего он мог расслышать, о чем пойдет разговор, не вызвав никаких подозрений. В церкви сидели всего три или четыре пожилые женщины, так что эти двое могли говорить совершенно спокойно.
Служба закончилась. Мари-Анжелин в последний раз перекрестилась, повернулась и оказалась лицом к лицу с Хуго. Она вздрогнула, узнав его, но он тут же заговорил.
– Мне необходимо было увидеть вас и поговорить!
– Вы уверены, что необходимо? Не лучше ли просто сделать вид, что вы меня не знаете? Мы с вами, собственно, никогда не виделись… Официально, я имею в виду.
– Почему вы вернулись, когда я вам это запретил?
– С какой стати? Мы с вами даже не знакомы.
– Потому что ваша жизнь в опасности!
– Моя? – удивилась она с печальной усмешкой, от которой сердце невидимого наблюдателя невольно сжалось. – Не вижу для этого причин. Меня вместе с семьей пригласили на празднование трехсотлетия дома профессора Водре-Шомара, вот и все. Если кто-то на виду, то мои родственники, но уж никак не я.
– Я в этом не уверен.
– Как я должна это понимать?
– Как угодно. Вы дали мне слово.
Мари-Анжелин рассердилась.
– Я дала слово не говорить о вас и клянусь, что никому не назвала имени своего спасителя. Вчера на дороге я сделала вид, что не знаю вас. Чего вы еще хотите? Я не могла остаться одна в Париже. Под каким, спрашивается, предлогом?
– Найти предлог для женщины никогда не составит труда. Но теперь по крайней мере пообещайте, что уедете сразу же после праздника.
– Не могу. Я останусь здесь ровно столько, сколько пробудет маркиза. А она решила погостить в этих чудесных краях. А если она останется, то с какой стати уеду я?
– Потому что вы здесь в опасности! Кровь Христова! Вы что, забыли человека, который вас украл? Вам крупно повезло, что вы остались в живых!
– Признаю, что мое положение было не из блестящих, – проговорила Мари-Анжелин, слегка улыбнувшись. – Но теперь, и вы это прекрасно знаете, оно изменилось. Мои близкие не отступают перед опасностью и не подчиняются ничьим приказам. Вы должны это иметь в виду. Впрочем, вы их совсем не знаете.
– Нужно быть слепым и глухим, чтобы не знать их! Глухим, чтобы никогда не слышать имени знаменитого князя Морозини и известного египтолога Видаль-Пеликорна. Слепым, чтобы никогда не читать газет!
Адальбер у себя в углу не без удовлетворения отметил горечь в тоне молодого человека, который, похоже, напоминал одного из самых неистовых героев истории не только чертами лица, но и гордыней и властностью. Меньше ему понравился тон Мари-Анжелин, походивший на ласковую мольбу.
